Чтение онлайн

— Это очень серьезно, Валери! — говорит он, и в его тоне нет ни капли сомнения, лишь ледяная констатация факта.

Принц кладет руку мне на плечо — жест не нежности, а поддержки и признательности, как товарищу по оружию.

— Спасибо. Я немедленно займусь этим!

И я понимаю, что передала смертельное знание в единственно верные руки. И что с этой минуты тихая дворцовая война перешла в открытую фазу.

Поэтому, когда я возвращаюсь в свои покои, на душе немного легче. Я сделала нечто важное, стоящее, и теперь остается только дождаться результата — известия, что Император идет на поправку.

Две служанки, те самые, юные и одинаковые, которых я так и не могу различать, и чьи имена я так и не могу запомнить, входят в гостиную бесшумно, как тени. Одна, более бойкая, с веснушками на носу, поставила на столик из резного дуба серебряный поднос. Фарфоровая чашка, тонкая, почти прозрачная, дымилась, источая горьковатый аромат травяного сбора.

— Миледи, вы сегодня много ходили, устали, выпейте укрепляющего чая! — её голос звенит, как маленький колокольчик.

Вторая девушка, бледная и тихая, молча поправляет скатерть. Веснушчатая — Лина? Или Анна? А тихая — Эйдора? Память цепляется за детали расследования, за лица вельмож и строки в документах, но имена тех, кто прислуживает мне каждый день, ускользают. От этой мысли становится стыдно.

— Спасибо, поставь на столик! — мой голос звучит устало и отстраненно, даже для собственных ушей.

Служанки кланяются и выскальзывают за дверь, а я иду в спальню, где Таня (хоть ее имя помню!) помогает сбросить тяжелое платье из темно-синего бархата. Чувствую облегчение, словно с плеч спадает не только ткань, но и груз всего дня, проведенного в паутине лжи. Переодевшись в простую домашнюю сорочку из тонкого льна, сажусь в кресло у высокого стрельчатого окна. За ним сгущаются сумерки, окрашивая небо в фиолетовые и кроваво-красные тона. Книга, лежащая на коленях, остается закрытой. Все, что случилось прокручивается в моей голове снова и снова.

Приезд во дворец, Альен, воспылавший любовью, предупреждение Энсли об опасности, мое собственное расследование, которое все туже затягивает петлю вокруг императрицы...

Каждая новая улика, каждый найденный документ словно шагом по тонкому льду над бездонной пропастью.

И тут тишину разрывает крик из гостиной — душераздирающий, полный животного ужаса вопль.

Книга с глухим стуком падает на пол. Подскакиваю, сердце бешено колотится, обдавая тело ледяной волной. Боги, что случилось?!

Распахиваю дверь спальни и выбегаю в гостиную.

Картина, представшая передо мной, чудовищна. На моем дорогом ворсистом ковре в неестественной позе лежит одна из служанок — та, что с веснушками. Лина. Да, её зовут Лина. Её тело застыло в уродливом изгибе недавней конвульсии, пальцы скрючились, вцепившись в ковер, словно она пытается удержаться за саму жизнь. Лицо, всего полчаса назад бывшее юным и свежим, стало синюшно-багровым, а из приоткрытого рта стекает тонкая струйка пены. Глаза были широко распахнуты, но в них уже не было ни мысли, ни страха — лишь пустота. Рядом с ней валялась опрокинутая чашка. Моя чашка.

Вторая девушка, Эйдора, стоит на коленях в паре шагов от нее, оцепенев от ужаса. Её рот открыт в беззвучном крике, а по лицу текут слезы.

Таня тоже тут, у двери. Ее лицо тоже перекошено ужасом, и она пятится назад, стремясь отдалится подальше от ковра.

Увидев меня, Эйдора, наконец, обретает голос, но это уже не крик, а сдавленное, прерывистое бормотание.

— Миледи… о, боги… она… она…

Я застываю на пороге, не в силах сдвинуться с места. Воздух в комнате кажется густым и ядовитым.

— Что… что произошло? — мой собственный голос чужой, дребезжащий.

— Чай… — лепечет Эйдора, указывая дрожащей рукой на лежащее тело — Он остыл… Она сказала… сказала, что вы все равно уже не станете пить, а добру не пропадать… Она всегда так делала… доедала, что оставалось… Я говорила ей, не надо… а она… она сделала всего глоток… Один маленький глоток!

Её слова, сбивчивые и бессвязные, складываются в ужасающую, кристально ясную картину. Очень похоже, что служанка умерла от яда мгновенного действия.

Чай! Он наверняка был отравлен. И отрава предназначалась мне.

Знаю, что на месте преступления ничего нельзя трогать, но я медик, будущий врач, и, хотя еще не давала клятвы Гиппократа, но должна, обязана попытаться помочь.

Приседаю возле лежащей девушки, проверяю дыхание, пульс, мышечный тонус... Без сомнения, она мертва. И помочь ей я уже не могу, тем более в условиях средневековья, без лекарств и аппаратуры...

Прибывший через вечность — а на деле минут через десять — помощник дворцового лекаря оказался молод, бледен и явно напуган, хоть и пытается держаться с профессиональным хладнокровием. Он бегло осматривает тело — опускается на одно колено, брезгливо приподнимает веко Лины, затем осторожно нюхает воздух возле её рта и у осколков чашки.

— Яд, — тихо констатирует он, подтверждая мою догадку — Сильный, быстродействующий. По запаху — что-то на основе волчьего аконита. Мгновенный паралич сердца. Точнее скажем после вскрытия. Больше я ничего не могу бы сделать.

Он поднимает на меня свои бесцветные глаза.

— Доктор Пий просил передать свои извинения, миледи. Его срочно вызвали в покои императрицы.

Вскоре приходят стражники, и действуют молча и деловито. Заворачивают хрупкое тело Лины в грубое сукно и уносят, оставив лишь темное пятно от пролитого чая на ковре, и звенящую, мертвую тишину. Эйдору, дрожавшую как осиновый лист, уводит одна из старших фрейлин, чтобы допросить.

Таня куда-то вышла, и я остаюсь одна.

Стою посреди комнаты, не в силах пошевелиться, и смотрю на пятно на ковре. Пятно, которое должно было стать моим последним следом в этом мире.

Пришла волна скорби, острой и обжигающей. Девочка. Совсем юная девочка умерла из-за своей маленькой, невинной привычки. Умерла из-за меня. Я даже не удосужилась запомнить ее имя, а она приняла за меня смерть. Чувство вины было удушающим, как дым пожара.

Потом скорбь сменяется другим чувством. Холодным, пробирающим до костей. Страхом.

Яд был в моей чашке. Он предназначался мне.

Я отшатываюсь от столика, словно от ядовитой змеи. Покои, казавшиеся убежищем, внезапно превращаются в смертельную ловушку. Я мечусь по комнате, от окна к двери, от камина к книжному шкафу, словно загнанный зверь. Энсли был прав. Он предупреждал. «Будь осторожна, здесь стены не только слушают, но и убивают». Я не придала его словам должного значения. Какая глупость! Кто? Кто мой враг? Кому я перешла дорогу настолько, что он готов на убийство? Мысли, лихорадочные и обжигающие, мелькают в голове, сменяя одна другую.