Чтение онлайн

Образование признавалось первейшей необходимостью для процветания городского сообщества, и площадь перед Воспитательным домом, перед домом, которому было доверено будущее богатейшего региона, это, можно сказать, одна из первых «осознанных площадей». Это пространство, которое сам город выкупает и выделяет для того, чтобы подчеркнуть значимость тех зданий, которые его образуют. На площадь выходит и фасад первой базилики Флоренции, главной доминиканской обители города – церкви Санта Мария Новелла. Невозможно здесь рассказать в подробностях, какую роль в истории культуры сыграет фасад этого храма. Но невозможно не упомянуть одного из величайших из изгнанников – Леона Баттиста Альберти и его архитектурную теорию.

Это был совершенно невероятный человек. Для начала удивительных физических характеристик: он укрощал коней, мог бросить монетку с такой точностью, что она залетала под верхний свод собора, мог находиться в седле днями, мог пешком проходить грандиозные расстояния, мог перепрыгивать через головы людей! Он писал, что хочет превзойти всех в трех отношениях: в искусстве говорить, ходить и ездить верхом. И это у него получилось! Альберти специалист по праву, таково его начальное образование – юридическое, потом он неожиданно переходит к изучению физики и математики, а еще его интересуют все искусства вплоть до ремесел. Как говорили гении эпохи: человек может создать все – для этого достаточно хотеть. И Альберти также известен как поэт, литератор, кстати, чрезвычайно интересны его размышления о частной жизни человека, а еще он теоретик архитектуры и архитектор. Причем выдающийся. Его собор можно увидеть в Римини, это удивительное произведение. Не менее уникальны его строения в Мантуе. А для начала он классифицирует здания и расставляет их по достоинству. Важнейшим из строений он объявляет храм.

В своем трактате Альберти пишет и о том, что создавая здание, человек должен подражать природе, то есть художник, как и природа, подчиняет свою деятельность избранной, очень конкретной цели. И если сейчас для нас эта мысль совершенно естественна, нужно не забывать, что когда-то на свете ее не существовало. Тем более что любое строение во Флоренции до того момента рассматривалось как убежище… Альберти вводит в архитектурную терминологию такие понятия, как: лицо, оболочка, костяк, жилы – то есть оперирует аналогией. И, согласно ему, жизнь здания зависит от соответствия его частей и разделяется на внутреннюю, частную (интерьеры) и обращенную вовне – социальную (фасады). И на протяжении всего XV века архитекторы были заняты разрешением проблемы оформления церковного фасада. Фасад Санта Мария Новелла – одна из попыток отойти от теории и перейти уже к практике. Уникальность этого произведения в том, что Альберти – один из тех, кто обнаружил, «открыл» античность, сохраняя флорентийскую раннюю традицию облицовки мрамором, словно составляя рифму к знаменитому творению Джотто – флорентийской колокольне, этот новатор выводит на фасад и элементы классической архитектуры. Он преподносит нам урок преемственности…

Знаменита эта церковь еще и тем, что в ней хранится первый опыт по построению перспективы. Это очень важный, решительный шаг – попытаться превратить математическое пространство в психофизическое. Поиски построения трехмерного пространства на плоскости чрезвычайно занимали нашего старого знакомого – Брунеллески. Считается, что он и помогает обнаружить единую точку схода уходящих в глубину линий Мазаччо – художнику, который пишет здесь свою знаменитую Троицу (Троица с Богоматерью, Иоанном Крестителем и двумя донаторами, 1425). Эта работа кардинально изменит течение истории искусств. К концу XV века перспектива распространяется далеко за пределы Флоренции и становится обязательным приемом для всех профессиональных мастеров. С некоторыми уточнениями открытие Брунеллески существовало до конца XIX века, по сути, до конца существования живописи.

Известна Санта Мария Новелла еще и тем, что здесь во время чумы собираются в премилое общество герои «Декамерона» и договариваются покинуть город. Занятно, что истории об обманчивом мире, написанные Боккаччо в середине XIV века и обожаемые сначала купцами, а после изобретения книгопечатания и всеми слоями общества без исключения (это была самая издаваемая книга с 1470 года), в XVI веке запрещена за фривольность, а после, хоть «Декамерон» и начинает издаваться, но с купюрами. Впрочем, если дети умеют читать, и у них нет дома ни планшета, ни телевизора, то с какой-нибудь главой десятой третьего дня, может, им и не стоит знакомиться… Хотя все так – бывали времена, когда монаха и по совместительству художника Фра Филиппо Липпи Медичи приходилось закрывать в своем неприступном дворце, чтобы он не останавливал работ. Но монах, подхватив рясы, умудрялся сбегать по простыням через высокое окно. Между кутежами и азартными играми Филиппо работал и в женском монастыре, где писал алтарный образ Девы Марии. В обители он отчаянно влюбится в прекрасную монашенку знатной фамилии… Брат не остановится ни перед чем. Ни гнев семьи, ни ярость церкви – ничто не могло стать преградой для любящих сердец. Монах похитил монашенку. Они бежали. Они обвенчаны. У них есть сын… Сложно представить, каких трудов Козимо Медичи стоило добиться для них прощения у Папы…

Мерные удары тяжело ложатся на площадь. Синьория пробила час. Кстати, интересно, что колокола городской башни регламентировали не только общественную, но и частную жизнь. Колоколов было очень много – больше двадцати, каждый из них имел свое название и особое звучание. Венеция частично сохранила этот язык и пользуется им ночами, во времена наводнений – после определенного перезвона удар колокола отмеряет метры поднятия воды. Флоренция теперь лишь отбивает час… Что ж, наш задумчивый аперитив исполнен. Настало время поспешить к столу.

Об итальянской кухне написаны километры. Словно каждый житель мира, побывав в Италии, решил написать оду кулинарному пережитому. Впрочем, на свете немало людей, которые любят поговорить о еде. Я, например, совершенно этого не понимаю. Помню, как стала жаловаться подруге на своего мужа, который готов часами рассказывать об испробованном блюде, перебирать вслух возможные ингредиенты, продумывать тонкости создания. «Представляешь, – сказала я ей. – Он совершенно сумасшедший! Он рассказывает людям о том, что ему довелось съесть! Как такое возможно? Кому это интересно? Вот только подумай: он может, например, ни с того ни с сего вспомнить какой-нибудь суп, который мы ели во Вьетнаме полгода тому назад, и начать подробно рассказывать о его компонентах!» «Подожди-ка, – серьезно перебила меня подруга-француженка и повернулась к моему супругу. – Что там был за суп? Влияние Франции на кухню Вьетнама сложно переоценить. Буйабес?!» И они углубились в долгую и скучную беседу. Но если предательство одной, пусть и дорогой моему сердцу француженки я еще смогла пережить, то, когда оказалось, что целое государство только и думает, что бы такое устроить на ужин, или все еще смакует подробности того, что было на обед, тут я растерялась окончательно. И могу поспорить: если встретились два итальянца, они, быть может, поговорят о футболе, о политике, но совершенно точно будут говорить о еде. Более того! Я наконец-то увидела воочию людей, которые на полном серьезе фотографируют свою пищу, именно что домашнюю, и потом в течение дня демонстрируют блюдо, пересыпая свою горделивую речь названиями тайных специй, и, понижая голос, уточняют секреты для избранных. Что интересно: чаще всего так ведут себя именно мужчины. Для итальянцев кулинария воистину искусство – переосмысление действительности через акт творения. Считается, что женщины, конечно, тоже могут, но «по-настоящему» – только мужчины. И теперь я уже улыбаюсь, когда вижу какого-нибудь атлета, рассуждающего с нежностью о достоинствах слабогазированной воды в рецепте оладушек. Или вот: страстный небольшой южанин, который, высоко подпрыгивая и потрясая в воздухе руками, рассуждает о колбасных шкурках. Не смейтесь, это серьезная тема!

Что, пожалуй, действительно важно, что отличает итальянскую кухню от всех прочих – она очень незатейлива, однообразна, хотя и следует сезону, и это – пища бедняка. Секрет лишь в том, как именно ты что-то делаешь. Ведь в самом деле пицца – это то, что осталось от ужина, а может, и полежало пару дней. Может, есть уже и не стоит, да выкидывать жалко. Впрочем, знаменитая неаполитанская «маринара» – «моряцкая» – это же просто пласт теста с растопленным поверх сыром. И морская она не в смысле того, что в ней морепродукты, а потому что так едят моряки. Венецианцы пошли и того дальше. Эти мореходы, чьи протяженные морские переходы предусматривали многие лишения, придумали еще более незатейливое блюдо – по виду и на вкус – это как манная каша с солеными крабами. Причем крабы не наши камчатские, а крошечные, истонченные существа, что живут на днище кораблей, чуть больше таракана, их едят прямо с панцирем. Полента – кукурузная мука столь мелкого помола, что ни крысы, ни мыши ее не берут, а чтобы добыть крабов, достаточно взять нож, занырнуть и чуть проплыть рядом с кораблем – соскоблить себе ужин… Зато заправка пасты и салаты – это непременно все самое свежее, вот только с огорода. И ведь соус к макаронам тоже зависит от времени года.

В Италии многие из растений дают по два-три урожая в год. Причем приходят и уходят продукты из рациона в мгновенье ока. Например, здесь не принято есть просто помидоры. «Просто помидоры» лежат в супермаркетах на радость мало что соображающему туристу. Здесь более трехсот сортов, которые очень быстро сменяют друг друга и сильно отличаются по месту возделывания, типу роста, а значит – по цвету, формам и вкусу. Навскидку любой итальянец перечислит вам их много больше десятка, потому что к каждому блюду полагается свой сорт. Наиболее известен нам Сан-Марцано, который выращивается на землях вулканического происхождения, очищается и консервируется, а потом продается по всему миру как заправка для пасты. Это очень сочные помидоры, но не водянистые, и в них почти нет семян, что делает этот сорт идеальным для создания соуса. Для салатов принято использовать другие разновидности: я например, предпочитаю круглого сардинца (tondo Sardo) – это крепкие коричневатые помидоры, с ярким насыщенным кисло-сладким вкусом; они прекрасны как в салате, так и в соусе. Но схожу с ума я от Canestrino! Жаль, что я не умею говорить о еде; на мой взгляд, этот сорт и правда достоин оды. И ведь есть еще специальные помидоры для вяления, отдельно – для сушения; эти небольшие и скромные плоды словно появляются на свет старичками, а есть и гигантские сочные помидоры-толстячки, которые так и называют «бифштексом» – настолько их плоть сочная и мясистая. Главное следить за сезоном. Кто не успел, тот опоздал. И ведь вот такие подробности – условия выращивания, предназначения, качества сортов важно учитывать по отношению ко всей без исключения пище.

Есть, например, здесь такая травка пунтарелле, или, как мы называем ее, цикорий. Она подается сырой, под соусом из соленых анчоусов. Когда одна моя приятельница, которая замужем за итальянцем, с гордостью рассказала, что сделала этот салат и добилась восхищения свекрови, я только вежливо улыбнулась. Экая невидаль, порезать побеги и вылить на них масло. Как же я была не права! До того я пробовала этот салат только, как выяснилось, в хорошем ресторане. Потому что секрет приготовления этой травки состоит в том, чтобы правильно ее резать! Побеги достаточно жесткие, и с них словно снимают стружку, аккуратно срезают зелень тончайшими длинными пластами. Это очень кропотливый труд, но только тогда получается нежный салат. Если же проявить небрежность, то в прямом смысле этого слова взять в рот пунтарелле будет невозможно – тяжело запихнуть в рот, да и сам процесс не доставит удовольствия. Жевать жесткие и кудрявые стебли сродни пытке. И снова – появляется такое блюдо в рационе буквально на пару месяцев. Так же как и артишоки, и финики, и многое другое. Уходит овощ или фрукт, а за ним перелистываются и страницы кулинарной книги. Не насладился вкусом? Наберись терпения, жди нового урожая.

В свое время у Жванецкого была такая шутка: когда появляется клубника в американских супермаркетах? В шесть утра! Итальянцу эта радость совершенно непонятна. Так не бывает. Еда – это то, что выращено здесь и сейчас. Когда пришла пора, тогда сорви. Хочешь клубники, подожди пока созреет. Помню, как я расстроила одного знакомого, потому что ела абрикосы, хотя они отошли еще на прошлой неделе. «Нет! – закричал он. – Так нельзя! Нельзя есть абрикосы! Уже целую неделю как нельзя! Все! Закончились! Баста! Сейчас можно есть персики, арбузы, но не абрикосы же… Нет! Абрикосы – прошли!» На самом деле я и сама заметила, что в последние дни ушел и тот умопомрачительный аромат, и живая сладость фрукта, но я списала это на то, что просто объелась ими.