Чтение онлайн

Я и до того держал на руках младенцев. И у Салли, и у Дэвида есть братья и сестры. Все их дети младше меня. Они тоже пахли очень приятно. Но не как Роза. Я смотрел ей в глаза и думал, смогу ли полюбить кого-то еще так же сильно. Роза, не моргая, разглядывала меня. Как и положено младенцу, она изучала меня, изучала нас всех, училась быть человеком.

В отличие от большинства людей, училась она с большим трудом. Роза осваивала все медленнее, чем наши кузены. Все, кроме того, что заложено природой. Ползать и ходить она научилась тогда же, когда и другие дети. Гораздо медленнее она училась улыбаться, смеяться, обниматься, целоваться, плакать, указывать пальцем. Роза с трудом постигала то, что люди делают, общаясь друг с другом, реагируя друг на друга. Она стала тянуть вверх руки, чтобы ее подняли, лишь спустя месяцы после того, как этому научились двоюродные братья и сестры. Но однажды поняв, что нас можно использовать как такси, она стала беспрерывно проситься на ручки.

Всякий раз, как она тянулась ко мне, сердце словно выпрыгивало у меня из груди. Она была такой нежной, несамостоятельной, такой крошечной. Меня не надо было просить. Я всегда хотел ее защищать.

В первые два года жизни она почти не плакала. Порезы, синяки и болезни ее скорее интересовали, чем расстраивали. Многие младенцы плачут, когда плачет кто-то другой, особенно если это другой младенец. Но Роза не плакала. Отсутствие плача беспокоило родоков больше, чем что-либо. Так что Роза начала плакать. Она видела, как это делают кузены и кузины, и стала повторять за ними. Сначала выходило неубедительно. Она издавала странные, сдавленные звуки и быстро-быстро моргала, чтобы из глаз потекли слезы. Но Салли и Дэвид покупались и на это, а вскоре она уже научилась выдавать настоящие слезы. Эти ее слезы были такими же неискренними, какими потом стали ее слова.

Я хотел рассказать об этом родокам, но почти все наши кузены и кузины плакали, если падали, только когда рядом был кто-то из взрослых. Я не знал, как объяснить, что Роза ведет себя иначе, чем они. Она не улыбалась нам в ответ, когда мы ей улыбались. Не отвечала, когда ее называли по имени. К двум годам она не произнесла ни единого слова.

– Че тоже медленно всему учился, – сказала Салли. Раньше они мне об этом не говорили. – Но теперь с ним все в порядке. Дети развиваются в своем темпе.

– В этот раз все слишком медленно, – ответил Дэвид. Они повели ее к врачу. И Роза тут же начала улыбаться.

Она начала говорить. Она впервые улыбнулась на том первом приеме, в кабинете врача. Мы пошли туда все вместе. Роза поняла, что все говорят о том, что она не улыбается. Она подняла глаза от игрушек, с которыми возилась, и широко растянула рот, показав зубы. Вышло совсем не похоже на настоящую улыбку, но Салли потрясенно ахнула. Дэвид сказал:

– Невероятно. Это знак. С ней все в порядке.

Врач пришел к выводу, что Роза, возможно, слегка отстает в развитии, но, скорее всего, в этом нет ничего страшного. Когда родоки привезли Розу домой после второго приема у того же врача, она подошла ко мне и произнесла свои первые слова:

– Я хочу мое.

Это уж точно был знак: этой фразой до сих пор можно описать все ее поступки. В этом вся Роза: она сразу сказала целую фразу, перескочив через обычные первые детские слова вроде «папа», «мама», «баба», «дай», не говоря уже о стадии лепета. Когда ребенок не лопочет, это довольно жутко.

Как только Роза научилась говорить, она начала врать.

Я иду в свой новый спортзал, вооружившись телефоном – в нем уже есть сим-карта и интернет – и зонтом, который мне дал наш консьерж. Он сказал, что его зовут Джон. Я больше не могу сидеть на месте – ни в библиотеке, ни в нашей новой квартире. Мне нужно пропотеть и размяться, иначе я сойду с ума. Пора по-настоящему вымотать каждую мышцу в моем теле.

Ветер продувает и флисовую толстовку, и самые плотные треники из всех, что у меня есть, швыряет в меня капли дождя. Зонт защищает только голову. Джорджи расстроится, когда я расскажу ей, что Нью-Йорк – это море желтых такси, плывущих сквозь потоки серого проливного дождя. Надо было надеть дождевик. Надо было лечь поспать. Когда я добираюсь до спортивного зала и подхожу к стойке регистрации, с меня льют потоки воды, и я дрожу так, что у меня стучат зубы. Но я все равно вижу ее. Мокрую от пота темнокожую девушку на первом ринге. Интересно, они специально выставляют на этот ринг, у самых окон, лучших боксеров, чтобы ты не мог не заметить их, входя в зал, не мог не подумать: «Я тоже хочу двигаться, как она. Научите меня».

Девушка отрабатывает защиту. Мне нравится, как она со скоростью молнии ныряет, отклоняется, отскакивает назад. Все думают, что главное в боксе – это сила, но на самом деле для боксера куда важнее скорость и ловкость. Многие боксеры выигрывают бой за боем, ни разу не отправив соперника в нокаут. Эта девчонка на ринге быстрее, чем ее тренер. Я хотел бы увидеть ее в деле.

Я мог бы целый день простоять здесь, глядя на нее. Но, черт меня дери, я пришел, чтобы проснуться. Мне хватило ума еще до отъезда, до всякого джетлага, записаться в спортзал через интернет: я заполнил разрешения от родителей, выбрал занятия, забронировал шкафчик, оплатил годовой абонемент. Точнее, оплатил его дедуля. Он сделал мне кредитную карту, которой я плачу за занятия боксом.

Дедуля хочет сделать меня настоящим мужчиной. Он боится, что я вырасту слабаком из-за того, что родители у меня бесхребетные, либеральные и еще много какие – не припомню всех слов, которыми он так и сыпал всю неделю перед нашим отъездом. Он платит за меня, потому что родоки платить отказываются. Родоки не верят в насилие. Несмотря на все доказательства того, что оно существует.

Они пришли в ужас, когда дедуля научил меня драться. И в еще больший ужас, когда он сказал, что будет платить за мои занятия боксом. Салли и Дэвид согласились на это только после того, как я пообещал не спарринговать, пока не перестану расти. Ни дня не проходит без того, чтобы я об этом не пожалел.

Я нахожу свой шкафчик, бегу в душ и встаю под струю потрясающе горячей воды, потом надеваю сухую одежду для тренировки и заворачиваю свои насквозь промокшие под дождем вещи в одно из пушистых полотенец, которые здесь дают бесплатно и в любых количествах. В моем сиднейском спортзале берут деньги за колючие, ветхие полотенца, которые там никто не складывает в огромные стопки, чтобы ты мог взять столько, сколько захочешь. Еще здесь есть бесплатные дезодоранты и крем для рук. И даже фен, которым я пытаюсь просушить кроссовки.

Я отправляюсь на беговую дорожку и бегу в быстром темпе, пока не проходит дрожь. Первое занятие у меня будет в зале с мешками. С потолка свисает целый лес боксерских мешков. Издалека они похожи на трупы. Но вблизи от них пахнет вовсе не разложением, а п'oтом. Девушка, которую я видел на ринге, стоит в центре зала, среди мешков, разговаривает с другой девушкой и улыбается. Она легким и четким ударом отправляет мешок в сторону подруги, словно он – продолжение ее руки, уворачивается от мешка, когда ее подруга быстрым движением посылает его обратно, отскакивает, будто танцуя.

Я не могу не смотреть на нее. Я заставляю себя сесть и взглянуть на бинты, которыми обматываю руки. Потом я оглядываю собравшихся. В группе, кроме меня, всего два парня. Я никогда еще не был на занятиях, где девушек большинство. Этот спортзал мне уже нравится.

Похоже, они с подругой мои ровесницы. Все остальные старше. Я уже привык быть младшим в группе. Интересно, она тоже привыкла? Она примерно моего роста, может, чуточку выше. Курчавые волосы собраны на затылке. Она поджарая и мускулистая – как и я. Я снова гляжу на нее. Заставляю себя перевести глаза на висящий прямо передо мной мешок и представляю, каково было бы ее поцеловать.