Чтение онлайн

Он сидит передо мной, на крышке принтера. Спокойный, с невозмутимостью на мордашке. Я беру Кролика в ладонь. Он — прочный. Крепкий. И частичку этой невозмутимой крепкости он передает мне. Пусть немного, самую капельку, но становится легче. Кролик твердый, но живой. В его мраморном тельце бьется теплое сердечко… Здравомыслящие люди скажут, что это просто оживает жилка в моей ладони. Но мы с Кроликом знаем: сердечко есть.

В те времена, когда я был беспомощным школьником, уверенный ритм кроличьего сердечка помогал мне в минуты горечей и страхов. Если долго не возвращалась мама, я брал Кролика, ложился лицом к стене, ладони с малышом прятал под щеку и слушал мягкое, ровное «тук… тук… тук…». Комок в горле таял и мама приходила…

Да, Кролик не раз помогал мне — учил терпению и твердости.

Так случилось и в тот день, когда я услышал предсказание своей судьбы.

В рассказах о своем детстве я писал не раз, что после войны родители разошлись, отец уехал в Белоруссию к новой жене, а мама вышла замуж за пожилого охотоведа, сотрудника конторы «Заготживсырье» (названьице, да?). С моей родной улицы Герцена мы перебрались в комнатушку на Смоленской, тесную, как посылочный ящик. Из-за этой тесноты я неделями жил в прежней квартире, там обитала теперь моя старшая сестра Миля с мужем Николаем. Прибегал туда из школы, готовил уроки за старым (еще папиным) столом, сидел вечером у горящей печки и укладывался спать на длинном дощатом сундуке… Сестрица старалась меня воспитывать. Отчитывала за двойки, корявый почерк, порванные чулки и перемазанные чернилами пальцы. Она всю жизнь была отличницей и не понимала, как «нормальный ребенок» может быть лодырем, двоечником и неряхой.

— Будешь сегодня весь вечер учить правила, а не сопеть над «Томом Сойером» и «Геком Финном», они такие же бездельники, как ты…

— Ага, — говорил я и укрывался за перегородкой, в соседней квартире, где жил мой приятель, четвероклассник Пашка. У него тоже были книги про «бездельников» — гайдаровского барабанщика Сережку, неунывающего Буратино и Вовку Грушина, построившего подводную лодку «Архимед»…

Больше всего сестра возмущалась, когда читала учительские замечания в мой адрес.

Дневников тогда у первоклассников и второклассников не было, наша Прасковья Ивановна излагала свою «информацию для мам» на полях тетрадок. «Не принес палочки для счета», «Бегал на перемене», «Не выучил басню», «Кукарекал на уроке», «Опрокинул на соседку чернила», «Не учит таблицу умножения»…

Да учил я, учил эту проклятую таблицу! Но что делать, если не было у меня способностей к математике — ни тогда, ни потом…

…Тот день в конце сентября стоял по-летнему теплый, с пухлыми желтыми облаками, с одуванчиками, которые, как в мае, снова зацвели по канавам. Мы, второклассники, учились тогда во вторую смену, занятия начинались в час дня. Школа была в трех кварталах от дома, можно добежать за пять минут. И я тянул время до «последней черты», потому что на уроки не хотелось уж-жасно. Я играл на дворе. От приставной чердачной лестницы тянулась к вбитому у забора колышку скользкая проволока, к ней подвешен был на медных колечках жестяной самолетик. Это устройство мы накануне соорудили с Пашкой. Я ниткой подтягивал самолетик до верхней ступеньки, отпускал, и он ехал к земле, будто на посадочную полосу. Чтобы добавить самолетику веса, я посадил в хлипкую кабинку Кролика. Так мы и развлекались вдвоем… Нельзя сказать, чтобы игра была очень увлекательная, но все же лучше, чем топать в школу и сидеть в классе, вдыхать едкие запахи мела и «химических» чернил.

Сестра уже не раз появлялась на крыльце, говорила, что я обязательно опоздаю.

— Не-а… — отвечал я, подтягивая самолетик на стартовую позицию.

— Уже без пятнадцати час…

Потом:

— Уже без десяти…

— Ну и чё…

— Не «чё», а марш в школу! — Она с размаха накинула мне на плечо ремень кирзовой сумки и подтолкнула к калитке. Кролика я не успел занести в дом, сунул его в карман. Штаны из гимнастерочной ткани были куцые, с лямками, но карманы — как у настоящих брюк. В них влезало много всего…

Оказалось, что сестра подгоняла меня зря. Когда я пришел в школу, часы над лестницей показывали без пятнадцати час. Вечная эта «дамская склонность к панике», как говорил муж Людмилы Николай. Я пошел в класс. Там были не только ребята, но и Прасковья Ивановна. В ответ на мое «здрасте» она глянула неласково.

— Ага, вот и Крапивин появился. Иди-ка сюда…

Я пошел неохотно. Если зовут по фамилии, добра не жди. И добра не было. Были мои тетрадки, которые «Прасковья» слегка брезгливо приподнимало над столом.

— Полюбуйся, что ты здесь нацарапал. И сколько наляпал ошибок… Тебя следует посадить обратно в первый класс… Я написала замечания. Покажешь это маме…

Я обомлел. Страницы двух тетрадей — одна в клеточку, другая в косую линейку — пестрели красными росчерками, поправками, вопросительными знаками и даже кровавыми кляксами. И размашистыми надписями. Этакие «картечные залпы» алых чернил… Я совершенно не понял, что там за поправки и какие начертаны слова. Их было столько, что выплескивалось далеко за привычные рамки. Когда я успел наделать столько ошибок в примерах и предложениях? Этого хватило бы на весь учебный год, а он только начался!

За что мне такая беда? Ну да, я не отличник, как, скажем Светка Никитина или Борька Демидов, но и не последний же лодырь, как Серега Тощев! Я же старался, решал, как умел, писал, как получалось. И домашние уроки делал… почти всегда… В чем я виноват?

Было похоже, что на меня свалилось какое-то стихийное бедствие!

Свалилось… и будто отшибло у меня все чувства. Вырубило предохранители. Я спокойно взял тетради, сунул в свою полевую сумку и вышел из класса. Было внутри у меня лишь вялое равнодушие. В этом равнодушии созрела здравая мысль: если не будет исчерканных тетрадок, не будет и никакой беды. Я вышел на солнечный двор, прошагал в дальний конец, где желтела свежими досками постройка, именуемая иностранным словом «сортир». Там было полутемно и пусто. Я скрутил в жгут злополучные тетрадки и спустил в круглое отверстие. Стало легко. И пришло ясное понимание, что нет смысла возвращаться под сердитые очи Прасковьи Ивановны. Увидит — и начнет ругать снова. А не увидит — и не вспомнит…

Я выбрался через дыру в заборе и побрел, куда глаза глядят. По теплу, по солнышку, по широким тротуарам. Они были тогда деревянные, сквозь щели между досками торчала лебеда.

Шел сорок шестой год двадцатого века — мне еще не исполнилось восьми лет. Впервые жизни я стал прогульщиком, но совершенно не думал о последствиях. Повторяю: отключились какие-то предохранители. Меня окутывала скучноватая беззаботность.

Я постукивал крепкими ботинками по доскам и кончиками пальцев гладил в кармане Кролика — будто живого дружка и сообщника. Он был теплым. Ощущение, что я не один, укрепляло мое спокойствие…

Однако, следовало как-то протянуть свалившееся на меня свободное время. Возвращаться домой было нельзя — ни на улицу Смоленскую, где мама, ни на улицу Герцена, где сестра. Сразу началось бы: «Что случилось?! Почем ты не на уроках?! Тебя выгнали из школы?!» Я пошел бродить по центру: по улице Республики, по Первомайской, мимо городского сквера и рынка. Разглядывал на круглых тумбах цирковые и театральные афиши, изучал книжные обложки за витринными стеклами магазина «Когиз». И вдруг вспомнил, что в кармане штанов (не в том, где Кролик, в другом) лежит пятирублевая бумажка. Ее накануне подарила мама — была в хорошем настроении и решила побаловать сына-второклассникиа.

Я вытащил новенькую пятирублевку на свет. Полюбовался. Бумажка была синяя, с портретом летчика. У летчика — мужественное лицо, шлем с очками и парашют за спиной. С этим летчиком были у меня связаны приятные воспоминания.

Дело в том, что такой же портрет пилота (лишь во много раз меньше) печатался тогда на почтовых марках — ценой в тридцать копеек. Столько же стоила отправка письма, поэтому синие марки с летчиками были самыми ходовыми. Год назад, гоняя по ближним кварталам упругий обруч, я заметил в заросшей канаве белый бумажный квадрат. Оказалось, что это изнанка листа, состоявшего из множества марок. Обалдеть сколько! Я притащил находку домой, мама посчитала и сказала, что целых три сотни.