Чтение онлайн

Она вспоминала те несколько раз, когда бывала в доме отца, вскоре после того, как он женился на Присцилле. Как мог так быстро и безнадежно поглупеть умный мужчина, проницательный бизнесмен? Он смотрел на молодую жену — не смотрел, а взирал — с таким обожанием, что Оливию слегка поташнивало. Словно и не замечал откровенно беззастенчивых взглядов, которые она бросала на красивых молодых людей, приглашенных в дом или пришедших к ее мужу по делам.

Естественно, любящей дочери нестерпимо было такое поведение молодой мачехи, и она пару раз намекнула отцу, что считает его выбор, мягко говоря, опрометчивым. Тот, естественно, обиделся на ее выпады и, судя по дальнейшему развитию событий, даже передал их суть жене. Оливия так никогда и не узнала, что та сказала в свое оправдание, но, похоже, Присцилла придерживалась принципа, что лучшая защита — это нападение.

И отношение Джонатана к дочери стало чуть прохладнее, манера поведения — более натянутой. Оливия все быстро поняла и не стала навязывать «молодым» свое общество. Прошло какое-то время, и их разговоры с отцом — исключительно телефонные — вошли в привычную колею, теплота отношений вернулась. Но молодая женщина страшно скучала по встречам. Ей не хватало его ободряющей улыбки, нежного отеческого прикосновения руки…

Хотя, надо отдать должное, он продолжал помогать ей и советом, и делом. После скандала с Эндрю нашел ей лучшего адвоката, помог относительно безболезненно провести процесс, позаботился, чтобы подробности не попали на страницы желтой прессы. А когда она решила купить «Ранчо потерянных душ» в Айдахо, провел сделку таким образом, что сэкономил ей приличную сумму, оформив его на свое имя…

На свое имя?!

Оливия вдруг села очень прямо, едва не уронив на пол стоящий перед ней на непрочном столике нетронутый бокал с вином. А что, если… ранчо по-прежнему принадлежит отцу? Они как раз обсуждали это всего несколько недель назад, и Джонатан сказал, что собирается перевести ранчо на имя дочери каким-то хитроумным способом в ближайшее время. Да, и еще упомянул, что мог бы включить ранчо в завещание, но налог на наследство составит приличную сумму, а его схема потребует самых незначительных затрат.

Необходимо срочно переговорить с миссис Партерсон, ее бухгалтером, и выяснить, успел ли отец послать бумаги, подтверждающие факт перевода. И если нет, то приготовиться к тому, что придется платить налог… Черт побери, а ведь с доходами у нее в этом году пока обстоит не самым лучшим образом. Не то чтобы она нуждалась… нет, безусловно нет.

Следующая ее выставка назначена на ноябрь, и ей предстоит немало поработать, чтобы представить публике новую серию. Но вот ранчо пока прибыли не приносит, наоборот, поглощает все свободные средства. Года через два, по словам управляющего, оно станет процветающим и высокодоходным предприятием, но пока требует вложения изрядных средств.

Да, похоже, придется встретиться не только с миссис Партерсон, но и обсудить ситуацию с…

О боже! Оливия даже вздрогнула, поняв, что подумала об отце. Словно он по-прежнему жив и готов прийти ей на помощь… Она еще так и не приняла в душе страшный в своей безвозвратности факт смерти отца, не поверила до конца в то, что больше никогда не увидит его.

Умер… и сейчас лежит в морге похоронного бюро, где его готовят к завтрашней церемонии прощания, холодный и чужой. И ей предстоит вскоре увидеть уже не Джонатана Брэдли, любящего и любимого ею самого родного человека на свете, а лишь оставшуюся от него оболочку…

И все из-за проклятой Присси, мерзкой похотливой твари, изменявшей ему направо и налево. Это, увы, не досужие вымыслы, а общеизвестный факт. Как только отец мирился с этим? Неужели настолько потерял голову, что ничего не замечал? Отказывался замечать? Думал, что более чем тридцатилетняя разница в возрасте и безбрежные различия в финансовом и социальном положении не имеют значения? И верил, что молодая жена искренне любит его?

Невозможно, просто невозможно… Он ведь был умным, проницательным, хитрым и, главное, очень остро чувствующим человеком. Так почему же, почему?

Впрочем, теперь уже бессмысленно размышлять на эту тему. Ей остается только оплакивать безвременную кончину отца и упорно работать — до потери сил, до полного изнеможения, — чтобы подготовиться к выставке и довести ранчо до процветания. В его память. Потому что Джона тан Брэдли искренне желал этого…

Оливия остановилась в «Роял-отеле» на Манхэттене. Ей было противно даже думать о том, чтобы ехать в роскошную квартиру, занимающую целый этаж престижного шестиэтажного дома, где до сегодняшней ночи жила чета Брэдли, а сейчас лишь «безутешная» вдова.

Стоит ли говорить, что, несмотря на усталость, уснуть ей не удалось. Молодая женщина беспокойно ворочалась с боку на бок, вспоминая свое детство, мать, ушедшую из жизни, когда ей было всего девять, отца, который стал после этого не только отцом, но и лучшим ее другом. Сколько Оливия помнила себя, он всегда был рядом, готовый прийти на помощь. Лишь краткий период отчуждения, нет, даже не совсем отчуждения, а временного охлаждения омрачил их отношения. И им они были обязаны Присцилле.

А где-то глубоко в подсознании шевелился противный червячок сомнения: правильно ли она поступает, лежа здесь и дожидаясь момента последнего прощания? Если у нее есть подозрения в том, что смерть отца не случайна, почему она не обратится в полицию, не потребует судебно-медицинской экспертизы?

Да, но это скандал, открытый публичный скандал, отвечала себе Оливия. А Джонатан Брэдли всю жизнь с крайним неодобрением относился к вынесению подробностей его частной жизни на общественное обозрение… Есть ли у нее право проигнорировать его желание сейчас, после смерти? Или необходимо промолчать, проглотить свои подозрения?..

Трель телефонного звонка, заказанного ею на семь часов, вырвала ее из гнетущего кошмара нерешительности, засосавшего ее, как вязкая трясина.

Все, поздно колебаться, раздумывать, взвешивать «за» и «против». Время вставать и готовиться к последней тягостной встрече — и одновременно прощанию.

Отец! Как же я теперь буду жить? Одна… совсем одна на всем белом свете? Оливия снова заплакала — на сей раз тихо, беззвучно. Слезы собирались на нижних ресницах, медленно катились по бледным щекам вниз и собирались в уголках рта, откуда она безучастно слизывала их соленую горечь.

— Уже одиннадцать, — вполголоса пробормотала Оливия. — Надо ложиться…

Она сидела в своей гостиной на диване, поджав под себя ноги, потягивала бренди и снова и снова прокручивала в уме события последних дней. Прощание в церкви Святого Марка, друзья и коллеги отца, пришедшие отдать ему последнюю дань и бормочущие формальные слова утешения вдове и дочери покойного, журналисты и… Оливия вздрогнула при воспоминании о непредвиденном появлении Эндрю Уоррена, ее бывшего мужа.

Высокий, по-прежнему потрясающе красивый, без намека на седину в густых блестящих черных волосах и без единой складки на безупречно выглаженном темном костюме, он слегка наклонился к ней и негромко произнес:

— Прими мои глубочайшие соболезнования, Олли.

Онемевшая от неожиданного, и весьма неприятного сюрприза, Оливия чуть качнула головой в знак того, что расслышала его слова, и с изумлением увидела, как Эндрю подошел к соседнему креслу, склонился к вдове и тихо, почти шепотом произнес несколько слов.