Чтение онлайн

***

И вот Петр Ильич снова в Клину, погрузившись в работу: по-прежнему оставалось немало корректур, надо было сочинить вставную арию для Фигнера, а потом начинать симфонию.

Петр Ильич все еще не мог решиться, кого выбрать на роль Иоланты. О Скомпской можно было забыть. Некоторое время он надеялся на Эйхенвальд, но оказалось, что она больна какой-то нервной болезнью и ранее как через две недели выехать в Петербург не может. А главное, он боялся, что испортит певице карьеру, если она не справится с ролью. По той же причине Альтани враждебно относился к ее переводу. Поколебавшись, Петр Ильич остановился на Медее Фигнер. Правда, в начале оперы она будет грузна и тяжеловата, зато в конце более чем кто-либо удовлетворит его требованиям.

Недолго пробыл он в своем уютном доме, в конце октября выехав в Петербург ради постановки «Щелкунчика» и «Иоланты». Время в столице летело незаметно, не скучно и не весело, но бесплодно, ибо о работе нечего было и думать. Репетиции шли каждый день, однако дело продвигалось туго.

Модест в эти дни волновался перед премьерой своей новой пьесы. И волнения оказались не напрасны: «День в Петербурге» провалился. Впрочем, Петр Ильич именно этого и ожидал: слишком тонка она для публики Александринского театра.

– Пусть это будет тебе уроком, – заметил он огорченному брату. – Погоня за недостижимыми целями мешает тебе как следует заниматься настоящим делом: писанием пьес для театра в обычной форме.

Модест скривился, но не возразил, понимая, что он, в сущности, прав.

С большим успехом состоялось первое исполнение «Воспоминания о Флоренции». При восторженных рукоплесканиях зала Петру Ильичу преподнесли жетон Петербургского общества камерной музыки. Приятное впечатление от концерта усилили два письма из Европы. В одном из них Французский Институт уведомлял его об избрании своим членом-корреспондентом. В другом – Кембриджский университет спрашивал, согласен ли он принять чин доктора музыки honoris causa, для чего следовало лично присутствовать на церемонии получения звания. Польщенный обоими известиями Петр Ильич ответил благодарностью на одно и согласием на второе.

Утром после премьеры Петр Ильич первым делом заглянул в газеты. Петербургская пресса ругала и оперу, и балет, кто во что горазд. Все осудили либреттиста: кто за плохие стихи, кто за длинноту изложения. Все признали музыку «Иоланты» слабой, заявляли, что «Чайковский повторяет себя» и что опера «нового лавра в венок композитора не вплела». О «Щелкунчике», правда, встречались положительные отзывы, но и те, кто хвалил, делали это не к месту. Петр Ильич воспринял нападки прессы равнодушно. Рано или поздно он свое возьмет – в этом он не сомневался.

Премьера прошла с большим успехом, постановка была замечательна – Направник и Дриго постарались на славу. Декорации и костюмы поражали своей роскошью. Как и предвидел Петр Ильич, Медея Фигнер в начале оперы слегка шокировала своей слишком мощной для слепой девочки фигурой. Но музыкальность, изящество толкования и нужная сила в дуэте и финале полностью искупили это невыгодное впечатление. Прекрасно справились и остальные исполнители.

Впечатления от балета немного испортило то, что заболевшего Петипа заменил Лев Иванов – прекрасный знаток своего дела, но, увы, лишенный изобретательности и фантазии. Тем не менее много вызывали и композитора, и балетмейстера, и исполнителей. В целом Петр Ильич остался доволен премьерой. Да и государь накануне, на генеральной репетиции призывал автора к себе в ложу и наговорил массу сочувственных слов.

А вот новая симфония, над которой Петр Ильич трудился в последнее время, принесла разочарование. Перед тем как инструментовать ее, он просмотрел внимательно свое сочинение и… понял, что оно никуда не годится. Симфония написана, абы что-нибудь написать, ничего интересного и симпатичного в ней не было. Без сожалений Петр Ильич решил выбросить ее и забыть о ней. Но если он не сожалел о мертворожденном детище, то вернулись прежние сомнения: неужели он выдохся и иссяк? Несколько дней он думал только об этом. Что же делать? Махнуть рукой и забыть о сочинительстве? Но жить без дела, поглощающего время, помыслы и силы, он был не в состоянии.

***

Довольно теплым для декабря солнечным днем Петр Ильич сошел с поезда в Монбельяре с ощущением, что он прибыл в область смерти и давно исчезнувших дней. Перед ним предстал тихий городок, который мог бы поспорить с русским уездным городишкой. Мадемуазель Фанни жила в трехэтажном доме светло-желтого цвета. Петр Ильич с колотящимся сердцем на мгновение замер у двери, не решаясь войти, встретиться с прошлым лицом к лицу. Но, взяв себя в руки, постучал. Изнутри послышалось: «Entrez» [38] , – и, толкнув дверь, он шагнул внутрь.

Мадемуазель Фанни встретила его в небольшой, погруженной в полумрак прихожей. Несмотря на прошедшие годы, он сразу узнал бывшую гувернантку. Она выглядела моложе своих семидесяти лет и, в сущности, мало изменилась, разве что сильно поправилась. Он боялся, что будут слезы, сцены, и уже внутренне готовился к этому. Но – ничего подобного. Мадемуазель Фанни приняла его с радостью, нежностью и простотой – так, будто они не виделись всего год.

Она провела гостя в просторную комнату, познакомила с сестрой Фредерикой, которая тоже всю жизнь работала гувернанткой, предложила чаю. И немедленно начались припоминания прошлого. Петр Ильич с громадным интересом слушал целый поток подробностей про свое детство, про мать, про Воткинск.

– А ведь я сохранила все ваши работы, Pierre, – мадемуазель Фанни достала из шкафа стопку тетрадей и положила перед ним на стол.

С внутренним трепетом Петр Ильич принялся их листать. Здесь были его собственные сочинения, работы брата Николая и Венички Алексеева, их письма. Но самым удивительным чудом были письма его матери. Вглядываясь в знакомый почерк, слушая рассказы мадемуазель Фанни, Петр Ильич до такой степени погрузился в эту атмосферу, прошлое со всеми подробностями до того живо воскресло в памяти, что, казалось, он дышит воздухом воткинского дома, слышит голоса дорогой маменьки, Венички, слуг. По временам делалось даже жутко, но в то же время сладко. Оба они едва удерживались от слез.

– Кого из братьев вы больше любите, Pierre? – вдруг спросила мадемуазель Фанни.

– Всех одинаково, – уклончиво ответил Петр Ильич.

Мадемуазель Фанни слегка нахмурилась:

– А мне казалось, вы должны больше любить Nicolas, как товарища детства.

И в этот момент он действительно почувствовал, что ужасно любит Колю, именно как соучастника детских радостей.

Пять часов пролетели незаметно. Только поздним вечером Петр Ильич откланялся и ушел в гостиницу.

Весь следующий день он вновь провел с Фанни и ее сестрой. Фредерика тоже жила когда-то в России и недурно говорила по-русски. Обе до сих пор продолжали давать уроки. Во время прогулки по городу – мадемуазель Фанни просила сделать несколько визитов к ее ближайшим друзьям и родным – каждый встречный приветствовал их с любовью и уважением.

– Почти все в этом городе – наши с Фредерикой ученики, – пояснила мадемуазель Фанни.

Только обедать она отсылала Петра Ильича в гостиницу, смущенно признавшись, что их с сестрой стол слишком мизерен и ее стесняло угощать его едой.

– Как жаль, что за столько лет мне ни разу не пришло в голову найти вас, мадемуазель Фанни, – сокрушенно произнес Петр Ильич, прощаясь с ней вечером. – Мне следовало хотя бы продолжить поддерживать переписку.

Она с улыбкой покачала головой: