Чтение онлайн

– - Так вы к кому?

– - Так к сыну же! Или, может, ты и не слышал про такого? Про лейтенанта Байрачного, а? Летчиком тут он у вас.

Солдат служил в тыловом подразделении, мало кого знал из полковых офицеров. Служил честно, как подобает настоящему солдату.

– - Окромя этого сын мой еще тут вроде бы за комсомольского комиссара, -- пояснил Гордей Захарович, глубоко уязвленный тем, что солдат не знает его сына.

– - А-а, -- солдат наконец добродушно улыбнулся.
– - Вспомнил. Да вы б так сразу и сказали: секретарь, мол, комсомольского комитета. Это ж он здесь вместе со старшиной Бабаяном зимой "Ледяную Венецию" открывал...

– - Какую такую еще Венецию?

– - Каток. На коньках мы катались. Под музыку.

– - А-а...

Солдат подошел к "грибку" и покрутил телефонную трубку. Поговорив с кем-то, взял под козырек:

– - Проходите, пожалуйста, Гордей Захарович!
– - и помог старику взвалить на плечи узлы.

– - Оставайся здоров, солдатик, -- прокряхтел Гордей Захарович.
– Службу знаешь -- это хорошо, а вот что тыкаешь старому человеку -- это, матери твоей ковинька, негоже. Ну, пошел я.

– - Простите, Гордей Захарович, -- бросил ему вдогонку пристыженный солдат.

Лейтенант Байрачный и ждал и боялся встречи с отцом. Крутой был у старика нрав, ох, крутой! Не дай бог, не понравится ему невестка -- пиши пропало! Дойдет дело и до чуба и палку в ход может пустить. Бывают же такого крутого замеса родители!

А что папаша ехал не с добрыми намерениями, доказывалось хотя бы отсутствием телеграммы.

Прежде чем отправиться его встречать, Григорий забежал к замполиту.

– - Товарищ майор... Как снег на голову... отец... Зайдите, сделайте одолжение, хотя бы на полчасика. Перед вами он сдержит себя.

Замполит в это время проводил семинар руководителей групп политзанятий.

– - Хорошо, зайду. Да вы не сдавайтесь!

– - Понимаю, товарищ майор, но вы обязательно... очень прошу.

Гордей Захарович, обвешенный узлами, шел мимо коттеджей, отбиваясь от своры собак, предводительствуемых Рыцарем.

Старик останавливался, рассматривая постройки и брел дальше в поисках ДОСа.

– - Здравствуйте, отец!
– - крикнул подбежавший к нему Байрачный.

– - Здорово, сын!

Они обнялись, поцеловались.

– - Что ж это вы телеграмму не дали? Я б машину прислал за вами на станцию... Давайте ваши узлы, ого, какие тяжелые! Попутной небось ехали?

– - Не стрекочи как сорока, -- сердито оборвал сына Гордей Захарович.
– Неужто приличествует офицеру узлами этими погоны мять? Я уж сам понесу. А насчет телеграммы не беспокойся: велишь -- я и возле дома обожду, покаместь твоя краля губы накрасит да брови горелой спичкой насурмит...

– - Что вы говорите, отец!

– - А что слышите, то и говорю, ваше благородие. Трех сынов женил -- все родительского благословения испросили. А тебе, выходит, чихать на батьку. Ну как же! Офицер! А это видал?
– - погрозил он палкой.
– - Пожалуй, и отцом меня не признаешь? Погоди, дай только погляжу на твою туркеню...

– - Не туркеня, а туркменка, отец. Сколько раз в письмах я вам растолковывал, а вы все свое. И прошу вас не оскорблять мою жену!

– - А то что?
– - Гордей Захарович остановился и сердито задвигал выгорелыми на солнце бровями.

– - Ничего. Ведь не вам, а мне с нею жить. Мне по сердцу она. Впрочем, я уверен, что и вам она понравится.

– - Ну, ну, ишь, надулся, как кулик на ветру, раз так -- показывай.

Биби прибирала на балконе, когда муж и тесть вошли в дом. Гордей Захарович поставил у порога узлы, оглянулся вокруг. Чисто кругом, матери его ковинька! Дорожка на диване, скатерть -- все прямо сверкает! Накрахмалено, выутюжено! Стекла в окнах так и сияют, а пол -- как зеркало отсвечивает. Из всего этого старик вывел первое заключение: невестка не какая-нибудь там интеллигентная белоручка, а работящая, хозяйственная труженица.

А вот и она собственной персоной. Влетела в комнату на Гришин зов, как птичка, -- легкая, хорошенькая, чистенькая. И не крашена, и не общипана, как городские нынешние модницы. Проста и привлекательна. Лицо смуглое, сама чернявая, глаза чуть раскосые, но не так, чтоб уж очень...

– - Это наш отец, Биди, -- сказал Байрачный.

– - Ой!
– - Она вся встрепенулась. Покраснела, смутилась и вконец растерялась.

– - Здравствуйте, батечка...
– - и опустила глаза под строгим взглядом тестя.

А тот все приглядывался да присматривался к невестке.

Грише казалось, вот-вот бедняжка Биби не выдержит этих смотрин, зальется слезами. Она ведь знала, как отец относился к их браку.

Но вот Григорий уловил на губах отца легкую улыбку и облегченно вздохнул -- понравилась!

– - Здравствуй, дочка, -- сказал наконец Гордей Захарович.
– Здравствуй, девонька моя. Красивенькая ты и хозяйственная, как погляжу. Вот-то обрадуется старуха, когда я ворочусь домой и расскажу, какая у нас невестка. А то только и слышишь: "Что это там за туркеня у нашего Гришуни?" Поглядит на карточку и опять за свое...

– - Не туркеня, а туркменка, -- снова поправил отца Байрачный, готовый пуститься в пляс на радостях.
– - И вообще, при чем тут национальность?

– - Винюсь тебе, дочка, что так назвал. Стар больно. Все путаю. Гриць у меня младший, а вот женился... А мать совсем сдает. То, бывало, с весны, как пригреет солнышко, так ее с огорода не докличешься, все копается. А этим летом что-то прихварывать стала. Силушки нет, яблока и того сорвать не может. Собрались бы к нам проведать старуху, а то помрет, невестку так и не увидит. А, Грицько? А ты что скажешь, дочка?

– - Мне давно хочется поехать на Полтавщину. Гриша говорит, что там чудесно -- Ворскла течет, луга цветут. Только не пускают его. Все некогда. Днем и ночью полеты, полеты..

– - Попрошу отпуск у командира, батя. Может, вместе и поедем. Я уже думал об этом, да боялся, а вдруг жена моя вам не понравится? Этого я очень боялся. Потому и думал долго.

– - Гм, -- ухмыльнулся старик.
– - Глупый ты, Грицько! Думаешь, как я уже стар, так ничего и на разумею?

Биби смутилась. Помогла отцу снять сапоги и подала домашние шлепанцы. Потом, достав чистое полотенце, повела тестя на кухню умываться. Умывшись, Гордей Захарович причесался перед зеркалом, разгладил усы и наклонился над узлами. Вытащил окорок домашнего копчения, колбасу, залитую смальцем, и четыре бутылки, заткнутые кукурузными початками и залепленные воском.