Чтение онлайн

— Порядок, товарищи, такой, — предложил я, — будем в этот торжественный вечер пить кто за что, но каждый, поднимая свой бокал, перед тем как выпить, должен сказать несколько слов. Итак, поднимая первый бокал (вообразите, что это бокал, а не походная кружка), я хочу сказать первый тост. Кто из нас не помнит, как справляли Октябрьскую годовщину в сорок первом году? Нелегкое положение переживали мы. На ходу хоронили товарищей, сдерживали врага и, несмотря ни на что, задержали. Не все и не всегда были тогда бодры духом. Чего греха таить, паниковали некоторые. Ведь враг приближался к воротам столицы. И когда были получены газеты, мы развернули их и увидели нашего любимого вождя и его соратников, стоящих на трибуне мавзолея и принимающих парад, и многие из нас тогда невольно прослезились и сказали себе, глядя на портрет вождя и внимая простым словам его мудрой речи: «Мы выстоим! Мы победим!». Да, мы выстояли. Я пью за радость освобожденных сегодня киевлян! За славу и гордость русского оружия, за здоровье нашего великого стратега товарища Сталина!..

В землянке прозвучало «ура!»

Поднимая свой бокал, майор Клунев сказал:

— Выпьем еще за наш крепкий, надежный советский тыл, обеспечивающий нас вооружением и всеми видами довольствия. Выпьем особо за тех скромных и незаметных людей, которые своей бдительностью помогают нам крепить фронт и тыл.

Мы опять понемногу выпили.

— Слово Ане, единственной в нашей среде женщине, — предложил капитан Чеботарев.

Аня подняла стакан и, заметно смутясь, сказала:

— Давайте выпьем за ваших жен, за тех, которые верны своим мужьям, которые с надеждой и терпением ждут вас и заменяют вас у станков, и в поле, и в учреждении. Еще выпьем сразу за ваших детей, самых дорогих и любимых на свете, за наших отцов и матерей, породивших нас на страх заклятым врагам! Выпьем за любовь, которая сильнее смерти!..

— За любовь! — раздались дружные голоса.

— За здоровье наших родных!

И снова все выпили поелику возможно.

— Ну, ты, черноусый красавец Михашвили, за что будешь пить? Держи свою речь, — обратился я к Аркашке — пить-то пей, да не слишком. Мы еще заставим тебя под гитару спеть «Сулико» на трех языках — и на русском, и на грузинском, и на азербайджанском…

Михашвили встал, приподнимая бокал, выточенный из головки зенитного снаряда, и торжественно произнес:

— Пью за тот пароход-теплоход, который скоро из Батуми в Одессу пойдет, а я на том прекрасном черноморском теплоходе опять буду матросом! Одесса, Крым и голубое море и небо и горы, все, все снова будет наше! И груши, и сливы, и виноград, и персики, и апельсины будут расти больше и краше, чем когда-либо, ибо в советском человеке есть сила создавать то, чего и в жизни еще не было. За наш обильный советский юг, за его окончательное освобождение…

Одним глотком Аркашка осушил бокал, крякнул и достал с железной сковородки изрядный кусок мяса, закусывая им, он посоветовал мне впредь своевременно приглашать его готовить настоящий шашлык.

Налили еще по сто граммов водки.

— Дайте слово мне, старому солдату, — спросил разрешения связной.

— Пожалуйста, Сергей Петрович, просим!..

— Давайте выпьем за выносливого и храброго русского солдата, которому нет равного в мире. Да еще за здоровье наших талантливых полководцев, вышедших из простого народа, научившихся хорошо драться, бить немцев в хвост и в гриву. Ведь, братцы мои, хоть и хорош русский солдат, а при плохом командире трудно ему. Вот я служил в ту войну бомбардиром-наводчиком в Васильковском полку. Гремел тогда громкой славой один честный человек из главных, генерал от кавалерии Брусилов. А были еще фоны да бароны, не верил нм наш брат русский солдат. Теперь полководец пошел не тот, не по наследству и не по капризу государыни; теперь наши полководцы — лучшие что есть из лучшего талантливого народа. Эх, братцы вы мои, с такими устоями крепки и нерушимы будут наши солдатские стены!

Звякнули кружки, стаканы, послышались веселые возгласы:

— За счастье и процветание нашей Родины!

— За исполнение желаний советского народа!

Последним говорил капитан Малкин.

— Да, за исполнение желаний, — повторил он. — Чорт побери! Не плохо было бы стать полным обладателем фантастического бальзаковского лоскутка шагреневой кожи. Я бы знал, что пожелать тогда: я воскресил бы всех погибших в Отечественной войне защитников нашей Родины, бескорыстных героев, бесстрашно глядевших в глаза смерти. И еще я пожелал бы от шагреневой кожи магического исцеляющего действия на всех раненых и контуженных бойцов наших…

И снова пили наши гости в эту торжественную ночь за радость побед, за нашу Родину, за ее высокие цели. А потом веселились, как могли. Пели и «Ермака», и «Варяга», и «Катюшу», и «Сулико»…

Зима сорок третьего — сорок четвертого года на Карельском фронте ничем примечательна не была.

После капитуляции Италии и Румынии, в Финляндии стали подумывать о выходе из войны, но переговоры с финскими представителями в Москве ни к чему не привели; гитлеровские ставленники, заправилы обнищавшей в войне Финляндии, упрямились, продолжая рассчитывать на чудо. И тогда стало ясно, что Финляндию надо выводить из войны только силой оружия. Значит надо наступать, нанести крепкий удар лахтарям.

Развернулась усиленная подготовка всех родов войск к наступлению в условиях лесисто-озерной, болотной Карелии и скалистого, ледяного Заполярья. В короткие зимние дни, в длинные холодные ночи, в свете лучистых россыпей северного сияния батальоны, полки, целые дивизии маневрировали в ближних тылах фронта, учились, зная, что чем больше будет затрачено пота в учении, тем меньше будет пролито крови в бою…

В мае месяце, лишь только бурливые ручьи и многоводные реки освободились ото льда, бойцы нашего подразделения также стали тренироваться в форсировании рек.

Когда-то в юношеские годы мне приходилось работать на баржах «Вологдолеса» то водоливом, то рулевым. Я проводил за пароходами баржи, груженные экспортной древесиной, по всей водной Мариинской системе и по Свири. Теперь по этой реке, вот уже скоро три года, не проходил ни один пароход, ни одна баржа. Свирь, связывающая два крупнейших озер — Ладожское и Онежское была теперь фронтовым рубежом. Но после того, как на юге нашими войсками был форсирован Днепр, настала очередь и Свири. Однако перешагнуть ее было не так-то легко и просто. Средняя ширина Свири — триста метров; глубина и быстрота течения таковы, что ни в одном месте в брод ее не перейти. Учитывая все эти особенности, командиры, подготовляя бойцов к наступлению, находили разливы рек и озера, по ширине и глубине подобные Свири, и по многу раз днем и ночью на автомашинах-амфибиях, на плотах, на лодках да и просто вплавь учились преодолевать водную преграду.

Батальон Чеботарева, кстати сказать ставшего майором, снявшись с линии обороны, проводил учения. Стояли теплые, безоблачные майские дни.

А на фронте попрежнему продолжалось затишье, за которым чувствовалось приближение бури…

Шестого июня радио принесло долгожданное известие: армада кораблей наших союзников под прикрытием одиннадцати тысяч самолетов в нескольких местах пересекла Ламанш. Началась высадка союзников во Франции. Наконец-то открылись ворота второго фронта. Этой операции наших союзников товарищ Сталин дал высокую оценку, как невиданной доселе в истории войн.

В последующие дни войска Ленинградского фронта прорвали линию обороны на Карельском перешейке. Финны отступали, оставляя населенные пункты, прочные оборонительные сооружения линии Маннергейма, бросая военную технику и другие трофеи.

И тогда многие на Карельском фронте сказали:

— Настал наш черед!..

Двадцать первого июня началось. В районе Свири, в Лодейном поле, в лесах, на подступах к грозной реке, загрохотали наши пушки. Разрушающий ливень металла ринулся на головы финнов. Стоял несмолкаемый гул артиллерийской канонады. Взлетали на воздух обломки финских укреплений, валились, как подрезанные, сосны.

Наш батальон в числе других частей находился под прикрытием леса в ложбине на исходном рубеже. Предстоял самый ответственный момент переправы через Свирь. На другом берегу надобно было высадиться как можно быстрей и с наименьшей затратой сил. Мой приятель Чеботарев то и дело обходил своих бойцов, автоматчиков, пулеметчиков; они, притаившись в кустах и под деревьями, были в приподнятом настроении, много курили, возбужденно разговаривали, некоторые из них осматривали новые просмоленные лодки, волоком через лес доставленные к исходному рубежу. Чеботарев к каждой лодке прикрепил опытных гребцов, людей, выросших на берегах рек, на сплаве, на рыбацких промыслах.