Чтение онлайн

– Шатобриан, – ответил Адамберг.

– Да. У него в гостиной на самом видном месте висит его портрет. Помимо того, что у него раздражение на губе, алиби его тоже оставляет желать лучшего. По его словам, он до десяти часов вечера проверял письменные работы учеников. Но его соседка, которая выносила мусор, уверяет, что в девять тридцать ни одно окно у него не было освещено. Она встретила на улице подругу, они проговорили минут двадцать, но не видели, чтобы Керуак вернулся домой.

– Она уверена, что это был тот самый вечер?

– Уверена. Перерабатываемые отходы люди выносят по средам.

– Отмечено красным, – снова сказал Меркаде.

– Что он за тип? – спросил Адамберг.

– Раздражительный, с большими залысинами, не красавец, но с приятной улыбкой. Затем я навестил Клоарека, тот смотрел матч и сообщил мне счет.

– Это ничего не стоит, – возразил Адамберг. – Если бы Франция выиграла, по всему Лувьеку ревели бы автомобильные гудки.

– Но он знал, что гол был забит в самом конце дополнительного времени. Впрочем, на следующий день об этом с раннего утра рассказывали в теленовостях.

– Алиби есть, но спорное, – согласился Адамберг. – При наличии розеточного таймера можно включить и выключить телевизор и свет в любой комнате, когда это необходимо. Значит, этот случай вызывает сомнения. Это относится ко всем тем, кто будет ссылаться на трансляцию матча.

– Судя по записям Вердена и комиссара Маттьё, это относится также к Козику, Бриану и Ле Биану. Жена Козика ушла на свою ночную вахту, как обычно, в восемь сорок. Бриан сидел дома в одиночестве, а жена Ле Биана ушла ужинать к своей матери.

– Такой шанс! Его словно подали на блюдечке с голубой каемочкой, – задумчиво произнес Маттьё.

– Напротив всех четверых ставим знак вопроса, – подытожил Меркаде.

– Но ни один из четверых не настроен враждебно к Шатобриану, – заметил Беррон. – Если верить их словам.

– Добавим к этому сильные подозрения относительно бакалейщика Корантена Ле Таллека, – сказал Маттьё, потянувшись рукой к карману Адамберга; тот без слов понял просьбу и дал ему сигарету, Маттьё тут же зажег ее от одной из свечей, которые Жоан расставил там и сям, чтобы посетители не забывали, что его трактир появился во времена Средневековья. – Его случай довольно щекотливый. Он человек открытый, подвижный, жизнерадостный, о Шатобриане говорит только хорошее и очень им гордится. В среду вечером, пожурив своего продавца за то, что тот оставил яблоки валяться на дне ящика и они засохли – впрочем, хозяин не сильно рассердился, уточнил продавец, – Ле Таллек отправился в Комбур поиграть в казино, где регулярно оставлял немалые деньги. Продавец, убирая сморщенные яблоки, слышал, как хозяин завел машину и уехал незадолго до девяти часов вечера. Он не ждал Ле Таллека раньше одиннадцати и не слишком торопился. «Но хозяин, – сообщил продавец, – вернулся меньше чем через час, и я поспешил выбросить все испорченные яблоки. Получается, сколько он там был, в этом казино? Самое большее пятнадцать минут! Он не успел бы сыграть даже партию в покер – а смысл? Он сказал мне, что за одним из столов сидел „адвокат, этот старый хмырь“, и ему не хотелось с ним встречаться».

– Это означает, что он мог пробыть в казино минут пять, – сказал Адамберг, – просто чтобы обеспечить себе алиби, потом вернуться и убить Анаэль: времени у него было достаточно. Итак, у нас трое парней, отмеченных красным. Кто последний из наших блохастых?

– Альбан Ранну, – ответил Верден. – Дома его не оказалось, он в поте лица трудился у себя в автомастерской, ворча что-то себе под нос. Мой вопрос о том, как он провел вечер среды, привел его в бешенство. Он уже давно возится с «этой проклятой тачкой», день за днем, включая воскресенье, и по вечерам тоже. Ему надо доделать ее к завтрашнему дню, ему хорошо доплатят, если он сдаст ее под ключ, в полном порядке и точно в срок. Я попытался его умаслить, спросил о неполадках, а он ответил: «Да вся эта тачка, черт бы ее побрал, – сплошная неполадка! Ей больше двадцати лет, этой развалюхе, и держат ее на улице, так что можете себе представить, сколько с ней возни!» Он, конечно, мог выставить время на таймере, чтобы включить свет, но, честно говоря, мне показалось, что ему можно верить.

– Ни мотива, ни прямых улик – и так у всех, – вздохнул Маттьё. – Но трое помечены красным, четверо в непонятной ситуации, разве что Ранну вне подозрений.

– У Керуака может быть мотив, – предположил Беррон. – Он одинок, обижен на жизнь, чувствует себя неполноценным, униженным, а потому мог взбунтоваться и, пожелав отыграться, начать убивать.

– Я должен все это обдумать, – подвел итог Адамберг, встал из-за стола и спрятал блокнот в карман старой черной куртки.

Все, кто был знаком с Адамбергом, знали, что для него «обдумывать» означало не сидеть за столом, подперев голову рукой, а медленно гулять и позволять разнообразным мыслям, не сортируя их, плавать наперегонки, сталкиваться, сбиваться в кучу и рассеиваться в ритме его неспешного шага – словом, делать что им вздумается. Как и любой полицейский, он, разумеется, запоминал все факты и свидетельства. Иногда их оказывалось достаточно, чтобы определить виновного и закончить дело. Такой была история с убийством пяти девушек, и хотя факты долго упрямились, именно материальная улика вывела на преступника. Но когда прикладные элементы упорно сопротивлялись и не желали указывать на конкретного человека, выбора не было, и оставалось только погрузиться в мир свободных фантазий и связанных с ними разрозненных мыслей, зарывшихся в ил, и заставить их всплыть на поверхность, ускорить их рождение. Другого способа он не знал.

«Сердечный», «открытый», «доброжелательный». Ему казалось, он никогда не слышал, чтобы эти слова так много раз повторяли за такое короткое время. Жоан, например, проявил сердечность, преподнеся Ретанкур букетик фиалок. Боже мой, где убийца мог спрятать перчатки? И пластиковые пакеты, которыми обматывал обувь? На следующий день после убийства Гаэля Маттьё и его люди задержали мусоровозы и обыскали пятьдесят ближайших общественных помоек, но все напрасно. Наверное, этот тип спрятал перчатки и пакеты в карманы и отмыл, вернувшись домой. А может, он обматывает рукоятку ножа тряпкой и потом сжигает ее.

В начале девятого, совершив длительную прогулку без всякого толка и отдохнув на берегу реки, где он снова держал ноги в воде, Адамберг двинулся к трактиру и услышал гул голосов, который усиливался по мере приближения к заведению Жоана. Комиссар резко остановился. Он совершенно забыл, что в тот день в трактире праздновался день рождения хозяина. Жоан устроил частную вечеринку и пригласил шестьдесят гостей – столько вмещал зал. Адамберг не позаботился о подарке, он не знал почти никого из приглашенных и вообще старался избегать подобных мероприятий, шумных и многолюдных, где гости, собравшись густой толпой, обмениваются сто раз повторенными, заученными словами, сдобренными алкоголем. Эти бурные шумные вечеринки неизвестно почему навевали на него тоску. Им овладело желание сбежать – он нередко так и делал, – но он не мог так поступить с Жоаном. Сейчас он войдет в трактир, поприветствует хозяина, так чтобы люди заметили его присутствие, потом снова пойдет бродить и будет время от времени возвращаться на праздник.

На тротуаре и на мостовой перед рестораном толпилось множество людей, и невозможно было разобрать ни слова. Адамберг проскользнул в зал, где пахло потом и спиртным, ему удалось привлечь к себе внимание Жоана, и он бодро ему помахал. Выполнив свой долг, он протиснулся между гостями и снова отправился гулять по старым улочкам, более пустынным, чем обычно, по случаю праздника. Он подумал о своем ежике: этим утром ветеринар сообщила, что он вне опасности. Адамберг улыбнулся при мысли, что его зверек через неделю вернется на свою территорию. Он повернул на улицу Кривого Дерева и издалека заметил, что на тротуаре лежит что-то большое и тяжелое. Вряд ли кто-то так быстро успел напиться в стельку, сообразил он и помчался к лежащему на спине человеку. Потрясенный и подавленный, Адамберг опустился на колени и пощупал пульс. Потом позвонил Маттьё, Беррону, Ноэлю и остальным, но в адском шуме проклятой вечеринки никто не услышал звонков телефона.

– Доктор сейчас будет, держитесь, – сказал он.

Раненый с видимым усилием попытался говорить, и Адамберг включил на мобильнике режим диктофона.

– Негодяй, обманщик, лжец… Это был не… Это был тот… Это был… бриан… Предупредите доктора… Скорей…

– Он уже идет, – заверил Адамберг, оставил раненого и побежал в трактир.

Ворвавшись в зал, он растолкал гостей, устремился к Маттьё, но по пути ему попался доктор Жафре.

– Поспешите, доктор, – задыхаясь, крикнул Адамберг. – Очередная жертва, улица Кривого Дерева. Он еще может говорить, он требует вас. Маттьё, следуй за мной, мы уходим. Ретанкур, – позвал он, прокладывая себе дорогу, – соберите наших ребят, немедленно перекройте оба выхода из трактира, вызовите криминалистов, составьте полный список гостей. Вейренк и Ноэль, блокируйте улицу и тщательно ее прочешите.

– Какую улицу? – спросил Вейренк, стараясь перекричать оглушительный шум.

– Улицу Кривого Дерева! Скорей!

Когда Адамберг и Маттьё подбежали к раненому, доктор уже сидел на корточках рядом с ним.

– Это же мэр, Маттьё, это мэр! – вскричал Адамберг. – Нож «Ферран». Серебряные заклепки.

– Все кончено, – произнес врач, поднимаясь на ноги. – Господи, это мэр, поверить не могу, что он убил мэра.

– Который час? – спросил Адамберг.

– Двадцать часов сорок минут, – ответил Маттьё.