Чтение онлайн

– Мы все прекрасно расслышали: он сказал «бриан», – отрезал взбешенный Маттьё.

– Но сначала, – продолжал Адамберг, не отвечая на реплику коллеги, – несколько раз подряд повторите молча, про себя, «бриан» и «брион», сосредоточившись на том, как двигаются ваши губы. Оказывается, что по-разному. Не спешите. Готовы? – спросил он после небольшой паузы, во время которой агенты послушно выполняли заданное упражнение. – Прекрасно. Меркаде, включайте запись.

В тишине вновь раздался голос мэра, и все взгляды сосредоточились на его губах: «Негодяй, обманщик, лжец… Это был не… Это был тот… Это был… бриан… Предупредите доктора… Скорей…»

– Можно еще раз? – попросил Беррон.

– Столько раз, сколько будет нужно, – отозвался Адамберг и заметил, что Маттьё, по-прежнему стоявший скрестив руки на груди, переместился поближе и немного наклонился к экрану. – Лейтенант, давайте снова.

Видео просмотрели еще два раза, затем Меркаде опустил крышку ноутбука.

– Ну, что скажете? – спросил Адамберг.

– Он сказал «брион», – облегченно вздохнув, произнес Маттьё, и остальные одобрительно загудели.

– Точно не «бриан», – отрезала Ретанкур. – Движения губ были хорошо различимы.

– Это было ясно с самого начала, – подхватил Вейренк.

– Из-за яйца, – подытожил Адамберг.

– Конечно.

– Лучше было убедиться в этом, нужно было проследить за губами, а еще лучше – проследить ввосьмером. Итак, мы сошлись на том, что мэр не произносил имени Шатобриана. Кроме того, он сказал: «Это был тот…», а потом «Это был… бриан». Стал бы он говорить: «Это был тот Шатобриан»? Конечно нет.

– Нет, – повторил Маттьё осипшим голосом, не зная, как все отыграть назад, чтобы не было этой вспышки гнева и яростных обвинений, которыми он осыпал своего коллегу, опорочив его перед всеми. Притом что Адамберг был прав.

Единственное, что он смог сделать, – это молча вернуться на свое место, за стол. Он все испортил и до того на себя злился, что даже забыл про убийство. К чему слова? Как бы он ни извинялся, Адамберг все равно его не простит. В этом он ошибался. Комиссар снова порылся в кармане и достал сигарету, такую же мятую, как предыдущая, и заботливо расправил ее, медленно разглаживая пальцами. Потом повернулся к Маттьё и, уставившись на него непривычно пронзительным взглядом, протянул ему сигарету и поднес горящую свечу. Маттьё выдержал его взгляд, медленно кивнул и зажег сигарету. Все было сказано, и Маттьё почувствовал, как его тело расслабляется, а в сознании зреет восхищение. Мог бы он сам так поступить? Он в этом сильно сомневался.

– Жоан, если еще не слишком поздно, я бы поужинал, – сказал Адамберг, и Жоан мигом умчался на кухню.

– До меня по-прежнему не доходит, что означает эта история с яйцом, – нахмурившись, проворчал Беррон.

– Само по себе яйцо не имело никакого смысла до тех пор, пока ситуация не изменилась, – ответил Адамберг, – теперь мы знаем, что он сказал «брион».

– Он хотел сказать «эмбрион»! – внезапно воскликнул Верден.

– Так оно и есть, Верден.

Жоан принес блюда и тарелки: еды у него осталось столько, что можно было накормить человек двадцать. Он подготовил к празднику поистине королевский буфет, и полицейские с аппетитом накинулись на угощение. Меркаде попросил двойной кофе.

– Теперь остается всего лишь понять, почему он раздавил эмбрион в руке мэра, – проговорил Ноэль с набитым ртом.

– Возможно, этот уничтоженный эмбрион указывает на аборт. Что еще это может быть? – предположил Адамберг.

– Ничего, – согласилась Ретанкур. – Это действительно значит «аборт».

– Наконец у нас появилась ниточка, потянув за которую мы определим мотивы убийцы, – сказал Верден. – Дело об аборте.

– Но о каком? – спросил Адамберг. – Легальном? Подпольном? Об одном? Или нескольких? Или о самом принципе вообще? В любом случае это дело непосредственно касается убийцы, это совершенно точно. Предположим, что он лишился будущего ребенка, плода, зародыша, но почему тогда его ярость привела к убийству именно этих людей – Гаэля, Анаэль и мэра? Потому что они намеренно «раздавили» этот эмбрион? Если он потерял ребенка, которого ждал, и до сих пор от этого не оправился, его гнев мог обрушиться на тех, кто намеренно пошел на аборт, – на мужчину, заставившего женщину избавиться от ребенка, на женщину, самостоятельно на это решившуюся. Можно представить себе, чтобы мэр или Гаэль сделали женщине ребенка и сохранили это в тайне? Почему нет? Удивительно, что мэр употребил именно слово «эмбрион», а не «плод», или «зародыш», или «ребенок». Возможно, в этом есть какой-то смысл.

Неспешно жуя, Адамберг наблюдал за Берроном: лицо у него съежилось, он сгорбился. Может, он был против абортов, или эта тема просто ему не нравилась.

– Это позволяет предположить, что аборты были подпольными, – заметил Вейренк.

– Точно, – согласился Меркаде. – Представим себе, что у мэра была связь, по-видимому тайная, и его подруга забеременела. Он прекрасно понимал, что об этом скоро догадаются, всё разнюхают, и по Лувьеку поползут сплетни. Визит к врачу и пребывание в клинике увеличат вероятность того, что правда выйдет наружу. В случае с мэром легальный аборт обернулся бы скандалом.

– А Гаэль? – обратился Адамберг к Маттьё. – Ты мне говорил, что он женат.

– Да. Я его жену не знаю, но, по словам Жоана, она очень мила и по-прежнему красива. Однако это не помешало Гаэлю завести любовницу.

– Притом что денежки-то принадлежат его жене, – вмешался в разговор Жоан. – Она их унаследовала от отца. Чем и объясняется тот факт, что, с учетом моих особенных тарифов, Гаэль мог себе позволить так часто здесь ужинать – ужинать и пить. И не только сидр. Поэтому аборт, сделанный в открытую, для него был совершенно исключен, вы же понимаете. Его любовница должна была сама, как говорится, уладить неприятности.

– Жоан, мы без стеснения говорим всё при вас, – повернулся к нему Адамберг. – Маттьё сказал, что вы могила. Наш уговор все еще в силе? История о яйце не просочится наружу?

– Ни об одном осколке скорлупы.

– Спасибо, Жоан. А вы, случайно, не знаете тех, кто… улаживает неприятности?

– Я съела бы еще порцию вашего кроличьего паштета, – сказала Ретанкур.

– Уже несу, Виолетта. Которые улаживают неприятности? Ходят слухи, что их немало, они есть и здесь, и в Сен-Жильдасе, и в Комбуре. Но мне не хотелось бы сообщать имена, поскольку я ни в чем не уверен.

– Можно начать с визита к Гвенаэль, – предложил Вейренк. – Может, ее кузина сделала аборт, когда была совсем юной и еще жила у тетки.

– Но все это никак не объясняет первые слова мэра: «Негодяй, обманщик, лжец», – задумчиво произнес Адамберг. – О ком он говорил? Конечно же, об убийце. Который много лет водил за нос весь Лувьек. Но каким образом? Жил под чужим именем? Зачем? Чтобы избежать наказания за преступление, совершенное в другом месте?

– Может, он укокошил девушку, которая избавилась от ребенка, его ребенка, – предположила Ретанкур. – Потом ушел в закат, а затем снова появился в Лувьеке, но уже под другим именем.

– И с другим лицом? – с сомнением отозвался Адамберг. – Чужое имя лица не изменит. Меркаде, это огромная работа, но поищите в картотеке, может, найдете подходящего человека, здесь или в ближайших окрестностях. Мужчину, которому сейчас в районе пятидесяти лет.

Criminalmente: La criminologia como ciencia «женщина», «аборт», «подпольный», «департамент Иль и Вилен». Вряд ли такие параметры поиска можно считать точными.

– Постарайтесь, лейтенант, а если это невозможно, бросьте.

– Кстати, о тех, кто помогает уладить неприятности, – произнес Маттьё. – Я уверен, что Серпантен есть что нам об этом рассказать. Но как заставить ее говорить? Это запретная тема.