Чтение онлайн

Адамберг при первом же сигнале схватил свой телефон и дал понять коллегам, что звонит судмедэксперт. Он включил громкую связь.

– Похоже, этот тип умеет убивать лишь одним-единственным способом. Траектория удара та же самая, с легким отклонением, нож идет вниз, с досылом, до самой рукоятки. Фальшивый левша, как и раньше.

– Доктор, вы осмотрели яйцо?

– Нет, должен признаться, не осмотрел.

– Вы можете изучить желток и сказать мне, оплодотворено ли оно?

– Дайте минутку. Да, – ответил он, возвращаясь к разговору. – Эмбрион есть.

– А укусы блох?

Все услышали, как доктор тяжко вздохнул.

– Целых пять, комиссар, у основания шеи. Все свежие.

– Вероятно, убийца просмотрел яйцо на свет, прежде чем его выбрать. Ему не нужно было яйцо без зародыша.

– Нет, это не работает, – признался Меркаде. – «Убийство», «женщина», «аборт», «подпольный» – в Бретани это ничего не дает.

– И последнее, что не дает мне покоя, – сказал Адамберг. – Почему мэр сказал: «Предупредите доктора», а не «Позовите доктора», как обычно говорят?

– Комиссар, он же умирал, – заметил Верден. – И вообще, «позовите» или «предупредите» – какая разница?

– И тем не менее, – продолжал Адамберг, – перед вторым, смертельным ударом ножа убийца что-то говорит своим жертвам. По крайней мере, случай Гаэля свидетельствует об этом. Значит, мэр, вероятно, знал, что умирает из-за истории с эмбрионом, и хотел защитить доктора. «Предупредите доктора». Лично для меня эти слова звучат так: «Предупредите доктора, что он в опасности». В общем, на ситуацию можно посмотреть и с этой стороны.

– На нее так смотришь ты, хотя оснований для этого маловато, – возразил Вейренк.

– Да, Луи. Главное, – заключил Адамберг, обходя стол, – никому ни слова про яйцо, особенно журналистам. Этот козырь мы прибережем для себя.

Беррон в очередной раз вспомнил предупреждение Маттьё: «Не старайся всегда все понять».

Был уже поздний час, когда полицейские поблагодарили Жоана и попрощались с ним.

– Не лучший день рождения, да? – задержавшись, сказал ему Маттьё.

– Ничего подобного, я с удовольствием наблюдал за тем, как работает полиция, – возразил Жоан. – Мне, конечно, очень жаль мэра, но я рад за Норбера. С мозгами у него все в порядке, у этого Адамберга, может, они не такие, как у всех, но они явно есть. Не знаю, кто кроме него додумался бы до того, что мэр говорил не о Шатобриане.

– А я на него набросился, наорал на него, как полный кретин, хотя был кругом неправ.

– Если бы я был на твоем месте…

– …ты бы извинился.

– Вроде того. Пересиль себя. Потому что, как ты уже заметил, извиняться непросто, и тех, кому хватает духу извиниться, не так-то много.

Лувьек погрузился в мрачную атмосферу скорби. Каждый повесил на окно или дверь что-нибудь черное: кусок ткани, шаль, шарф – кто что смог. Магазин бытовой техники по-прежнему был закрыт, и Адамберг позвонил в дверь Гвенаэль: лицо у нее было бледным, как ее платье цвета неотбеленного льна, вокруг глаз залегли широкие фиолетовые круги, волосы торчали в разные стороны.

– Можно мне войти? – спросил комиссар.

– Какой ужас случился с мэром, – тихо сказала она, открывая дверь.

– Может, вы сможете нам помочь.

– По крайней мере Норбера в этом не обвиняют?

– Ни в коем случае.

Гвенаэль явно питала слабость к Норберу, если тревожилась о нем, когда сама была чуть жива от горя.

– Мне хотелось бы поделиться с вами конфиденциальной информацией, – сообщил Адамберг. – Я могу быть уверен в том, что вы сохраните ее в секрете?

Гвенаэль с обиженным видом вздернула подбородок:

– Раз вы просите, то сохраню. Я никогда не выдаю тайны. Я вам не Серпантен.

– Я на вас полностью полагаюсь, Гвенаэль. У мэра в руке было раздавленное яйцо.

Молодая женщина не воскликнула: «Яйцо?», не удивилась, только нахмурилась.

– Это вам о чем-нибудь говорит?

– Да, о проблеме с абортом.

– Гвенаэль, вы соображаете куда быстрее моих подчиненных.

От этих слов у нее на лице появилась чуть заметная улыбка, на это Адамберг и рассчитывал. Она даже встала и пошла подогреть кофе. И поставила две чашки на стол.

– Спасибо, Гвенаэль, вы поняли и то, что я мало спал. Я с вами совершенно согласен: раздавленное яйцо указывает на историю с абортом.

– Вот, значит, за что, – проговорила она, и слезы снова покатились у нее из глаз. – Но это было так давно! И как вообще об этом узнали?

Адамберг осторожно вытер ей слезы.

– Расскажите.

– Анаэль было семнадцать лет. Мы поехали в ночной клуб в трех километрах отсюда. Она переспала с одним типом, «чтоб узнать, как это бывает», объяснила она мне потом, «было только больно, и все». Но оказалось, что не все. Ее начало тошнить, и спустя полтора месяца мы поняли, что она беременна. Не могло быть и речи о том, чтобы сказать моей матери, нам надо было разбираться самим. Все устроила та самая подруга, о которой я вам говорила в связи с тенелюбами. Ей было двадцать два, мы ее считали взрослой, она отвезла нас в Комбур. Остановила машину в сотне метров от аккуратного добротного дома и провела нас внутрь через заднюю дверь. Я помню, что процедура прошла быстро и что оплатила ее наша подруга Лора.

– Вы знаете, как звали ту женщину?

– Да, – выдавила она после долгого молчания. – Она была дипломированной акушеркой, а потому своего имени особо не скрывала, хотя и не кричала на всех перекрестках, что помогает девушкам в таких ситуациях, в какой оказалась моя сестра. О ней узнавали по сарафанному радио. Ее зовут мадам Беррон.

– Так же, как жену…

– Да, Беррона.

Адамберг провел ладонями по лицу и отпил большой глоток кофе. Вот, оказывается, почему лейтенант так съежился вчера вечером, когда они обсуждали аборты.

– А сам Беррон? Он это осуждает? – спросил он.

– Конечно нет. Однажды он сам привел в этот кабинет через заднюю дверь одну свою знакомую. Но он хороший человек, комиссар, очень хороший, очень добрый, и его нужно защитить.

– Я за этим прослежу. Никто ни о чем не узнает. Ни о чем.

Вернувшись, Адамберг поделился информацией только со своим другом Вейренком, отправившись с ним бродить по улицам.

– Значит, вот оно что. Она избавилась от ребенка, и он ее убил. Дело Гаэля связано с тем же самым, можешь не сомневаться.

– Я тоже так думаю, Жан-Батист, – ответил Вейренк. – Я пообщался с той женщиной, Серпантен. Мне не составило особого труда ее разговорить, не без финансового стимула, конечно. Судя по тому, что «все говорят», а она с удовольствием собирает, «эта скотина Гаэль» лет шесть назад обрюхатил одну женщину из местных, не первой молодости, что было рискованно и для нее, и для ребенка. Но об обследовании у врача и речи не было, он просто заставил ее избавиться от плода, причем так, чтобы все было шитокрыто. Об этом известно только то, что она вечером выходила из машины вся в слезах.