Чтение онлайн

– Ты сообразительный, Маэль, – с улыбкой сказал Адамберг. – Я понимаю, почему твой хозяин Дрессель не хочет тебя потерять.

– Мы хорошо понимаем друг друга, это точно. Когда я замечаю махинации со счетами, а они часто встречаются, я прихожу к нему, и мы вместе смеемся. Клиенту, когда он приходит за отчетом для налоговой, конечно, не до смеха. А еще, раз уж мы заговорили о работе, в свободное время я люблю строить из камня. Понемногу помогаю с этим разным людям. Но после операции я этим почти перестал заниматься, очень устаю. Похоже, это еще не скоро пройдет.

– Ну, тогда отпускаю тебя домой спать, – заметил Адамберг, вставая. – Мы поняли друг друга, Маэль? Хождения с деревяшкой закончились. В Лувьеке и без того хватает проблем.

– Заметано, комиссар, даю слово: вам не придется больше за мной следить.

Маэль ушел, уже не стуча своей палкой, а Адамберг еще немного задержался, чтобы прочитать сообщения от полицейских, ведущих слежку. Ничего интересного. Впрочем, по случаю траура на улицах не было ни души. А значит, не стоило и надеяться на добычу.

Зато дама-сержант из команды Маттьё, отправившаяся на собрание тенелюбов, отправила ему обстоятельный отчет:

Там было восемнадцать человек, включая Серпантен. Она действительно всем руководит. Представила меня (под вымышленным именем – Ноэми Ранну), потребовала предъявить документы. Все были в капюшонах, потому что пришла «новенькая, о которой ничего не известно». Шестеро мужчин и одиннадцать женщин, не считая Серпантен и меня. Она начала с того, что попросила сосредоточиться на молитве о спасении душ «этой мрази Гаэля, дурехи Анаэль и идиота мэра». Раздались недовольные голоса: молиться за души тенедавов? Серпантен возразила, что нет причин подозревать мэра в том, что он был тенедавом, но он попустительствовал им, а это немногим лучше. Все трое виноваты. Но все равно надо непременно помолиться за души Гаэля, Анаэль и мэра. Это показывает, насколько мы, тенелюбы, дорожим спасением каждой души. Потом Серпантен раздала всем залитое во флаконы из-под физраствора снадобье собственного приготовления, которое укрепляет души тенелюбов – его рецепт она хранит в секрете. Раздача производилась с большой торжественностью, как в настоящих сектах, потом каждый положил в рот жевательную резинку, чтобы потом сделать из нее затычку для флакона. «Будьте осторожны, – сказала Серпантен. – Я вас уже предупреждала, а теперь повторю для новенькой. Две капли в день, не больше, а не то нарушится баланс тела и души». Затем был затронут спорный вопрос: у Серпантен хранятся склянки с отваром – тоже продуктом ее изобретения, – способным навредить тенедавам и отпугнуть их. По ее словам, это средство, которое через два часа после всасывания вызывает галлюцинации, кошмары наяву, приступы дурноты и в то же время ослабляет душу. Надо подлить его в стакан тенедаву, а на следующий день пригрозить, что дальше будет хуже: пусть знает, почему с ним это приключилось. Только пятеро из тенелюбов были против, они говорили, что это смертельно опасно, потому что галлюцинации могут начаться у человека за рулем, или на велосипеде, или на верхней ступеньке лестницы. Остальные двенадцать высказались за, уверяя, что не используют снадобье, пока не удостоверятся, что человек никуда не пойдет через два часа после употребления. Серпантен сделала вид, что ее позиция нейтральна, но она продает свои склянки, и недешево. Из чего состоит жидкость и насколько она вредна, узнать не удалось. Это только подтверждает предположение, что эту «ложу», как они себя называют, нельзя считать неопасной. В конце собрания настал момент оплаты: участие (плюс стакан яблочной медовухи, поданный каждому) – пятнадцать евро; флакон защитного средства, рассчитанного на две недели, – тридцать евро; пузырек с настоем против тенедавов (по желанию) – пятьдесят евро. Помимо того, что в этой ложе царит нездоровая атмосфера, Серпантен, проводя по два собрания в месяц, извлекает из этого неплохой доход. Целесообразно в будущем изъять пузырьки со средством против тенедавов, чтобы исследовать их содержимое и определить, действительно ли оно опасно, или это обычное жульничество.

Во вторник в десять часов утра у лувьекской церкви собралось очень много народа, и она не смогла вместить все пять сотен местных жителей, пришедших проводить в последний путь своего мэра, люди стояли в очереди на паперти и соседних улочках, ожидая возможности войти в храм и попрощаться с покойным. Восемь полицейских бродили в печальной толпе, прислушиваясь к разговорам, в основном о высоких достоинствах усопшего, об убийце и неспособности полиции делать свою работу. Катафалк остановился метрах в двадцати от церкви, толпа молча расступилась, и в церковь внесли гроб, накрытый государственным флагом. Цветов было столько, что они загромождали весь центральный проход вплоть до самого выхода.

Из-за большого притока людей и тесноты как в церкви, так и на кладбище похороны закончились только в час дня, и вся толпа ринулась к мэрии, заполнив ее до предела. Жоан в бешенстве топтался у двери.

– Черт! – кипятился он. – Мне не сказали, что придется кормить пятьсот человек.

– Это не ваша проблема, Жоан, – попытался успокоить его Адамберг. – Возвращайтесь в трактир и отдохните. А у нас, – обратился он к своей команде, – объявляется перерыв до вечера. Вероятно, я присоединюсь к группе наблюдения только завтра.

– Ты продолжишь следить за Маэлем? – спросил Маттьё. – Зачем?

– Из-за мимолетного испуга, промелькнувшего в его глазах, когда я заговорил с ним.

– И все?

– Все, но этого мне достаточно. У меня сложилось впечатление, что тут что-то нечисто.

– Имей в виду, что сегодня к нему приехала сестра. Она в курсе, что мэр защищал Маэля.

– Тем более. Посмотрю на них, когда они будут вместе ужинать.

– Посмотришь, когда они будут ужинать… И что тебе это даст?

– Может, что-то услышу. Сейчас, хоть еще и весна, но уже очень тепло, окно наверняка будет открыто. Они ладят?

– Как два пальца одной руки.

– Прекрасно. Дольмен, о котором ты мне говорил, Жоан, находится у дороги к маленькому мосту?

– За маленьким мостом, через два километра, не перепутай. По левую руку, мимо не пройдешь. Он великолепный, все камни стоят, ни один не завалился.

– Какого они возраста, эти дольмены?

– Очень старые.

Жоан нахмурился, чтобы легче было думать, а Адамберг тем временем сообразил, что они с Жоаном неожиданно перешли на «ты».

– Им примерно четыре тысячи лет, – снова заговорил Жоан. – Нашему три тысячи двести или около того. Так говорят.

– Значит, эти камни пропитаны временем. То, что мне надо.

– Надо для чего?

– Для чего были нужны эти дольмены? – не отвечая ему, спросил Адамберг.

– Это надгробные памятники. Иначе говоря, могилы со стоячими камнями, на которые укладывали большую плиту. Надеюсь, тебя это не смущает.

– Нисколько. Там я и полежу, наверху, на этой каменной плите, на солнышке.

– Что ты там забыл?

– Я не знаю, Жоан.

– Прояви уважение, это все-таки могила.

– Не беспокойся, бегать по плите я не собираюсь. Маттьё, я забыл сказать, – тихо проговорил он, – Одноногий – это Маэль. Никому не говори, я дал слово. Если это станет известно, его затравят.

– Маэль? Но зачем ему это?

– «Чтобы испортить людям жизнь» – так он сказал.

Адамберг тайком зашел в кафе «Аркада», купил сэндвич и бутылку сидра и направился к дольмену. По дороге внимательно наблюдал за небом. Он получил ответ Меркаде, которого не удивляли никакие вопросы комиссара: нет, белых ласточек-альбиносов не бывает, зато иногда, крайне редко, можно встретить белого дрозда. Но ласточек белого цвета точно не существует. Если Жоан ее и видел, то это могла быть молодая некрупная голубка. Впрочем, форму крыльев и особенности полета ласточки, которая режет воздух словно серпом, невозможно спутать с полетом голубки. Адамберг улыбался. Он никогда не стеснялся того, что его считают странным – хотя он не мог понять почему, – но ему нравилось встречать на своем пути какие-то еще отклонения от привычной нормы. По крайней мере, не он один витал в облаках – ласточка Жоана тоже явно была облаком. И хозяин трактира упорно витал поблизости от нее.

Вечером, наскоро поужинав в трактире, по-прежнему безлюдном, полицейские, как и накануне, разошлись по своим постам. Адамберг дошел до дома Маэля по главной улице, заглядывая в примыкающие к ней переулки. Он видел людей за столом: в этот день было бы неуместно пойти куда-то ужинать. Многие открыли окна, чтобы впустить в дом немного свежего воздуха после слишком жаркого дня. Завтра, вероятно, все траурные полотна будут убраны, и жизнь вернется в свою колею.

Адамберг с удовольствием констатировал, что Маэль, как и многие другие, оставил окно открытым. Он заканчивал ужин со своей сестрой. Комиссар видел ее только со спины: она была крепкой, как и ее брат, но гораздо меньше ростом. Они оба встали, убрали посуду со стола, потом снова сели.

– Не надо столько пить, – сказала сестра, – тебе нужно сохранять светлую голову, чтобы все мне объяснить. Все, ты слышишь, Маэль? Ведь то, о чем ты меня просишь, – это вовсе не пустяк. Повторяю: я не одобряю того, что ты сделал. Но я твоя сестра, я знаю, сколько тебе пришлось пережить, как ты страдал, и я способна понять, что ты хотел реванша, хотел испытать чувство превосходства.

– Я тебе сказал, Арвенн, мне от этого становилось легче, это придавало мне сил. Возможность смотреть свысока на этих людей, полных презрения, помогала мне держать удар. Я думал: «Если бы они только знали, эти надменные людишки!» – и гордился собой.