Чтение онлайн

Час спустя люди вышли из трактира, чтобы, как и положено, переварить еду. Адамберг заметил на стойке маленькую бутылку, наполненную зеленой жидкостью. Это было их снадобье, вроде того, которым торговала Серпантен. Жоан незаметно наполнил зеленой, пахнущей миндалем настойкой восемь маленьких стопок и велел Адамбергу с коллегами поскорее уезжать, потому что сон мог сморить их в любой момент. Они быстро добрались до своей резиденции в бывшем доме престарелых. Красно-белая лента уже опоясывала половину периметра и, бросаясь в глаза, портила вид городка. Вечером по улицам уже будут расхаживать сорок два человека в форме, и Лувьек станет похож на осажденную крепость, готовящуюся к сражению. К ним присоединятся оба комиссара, пятеро их коллег, и время от времени будет помогать Меркаде.

Жоанова настойка быстро подействовала, и восемь полицейских уснули, растянувшись на своих железных кроватях. Адамберг боялся, что проснется с тяжелой головой, но хозяин трактира сказал правду: пробудившись ото сна, комиссар бодро вскочил на ноги и растолкал Маттьё:

– Вставай, Маттьё, уже двадцать минут пятого. Еще немного, и они будут на подлете. Предупреди людей в Ренне.

– Уже.

Для посадки вертолетов действительно было выбрано большое поле – Гран-Пре-Карадек. Адамберг и Маттьё наблюдали, как вертолеты заходят на круг, потом медленно снижаются; они приземлились в семь часов пятнадцать минут. По мере того как люди высаживались из вертолетов и переходили в автомобили, присланные за ними из Ренна, комиссары здоровались с ними. Сбор назначили через двадцать минут в трактире Жоана, который со своими четырьмя помощниками лихорадочно накрывал столы и суетился у очага, разгребая угли для приготовления говяжьих ребер. Адамберг и Маттьё только успели кратко описать ситуацию, изложить суть работы на местах и отдать распоряжения на вечер, как в трактир с шумом ввалились сорок два местных полицейских.

– Вот и ваши коллеги, – сказал Маттьё. – Наше патрульное подразделение насчитывает сто десять человек. Пятьдесят местных будут контролировать сам городок, а вы – обеспечивать охрану периметра. Начинаем наблюдение в девятнадцать часов, заканчиваем в час ночи. Будьте бдительны, этот человек чрезвычайно скрытен и опасен.

Адамберг раздал патрульным подробный план Лувьека с закрепленными за ними улицами. Еще до обеда Маттьё обвел красным цветом пятьдесят секторов и надписал имена тех, кто за них отвечает. Трактир он отметил жирной зеленой точкой. Каждый полицейский нашел свое имя и определил зону наблюдения. Шестьдесят парижан по знаку своего командира по-военному отдали честь, вышли из трактира и направились в свою походную столовую, а пятьдесят местных полицейских сели за стол в большой галерее. Жоан велел подавать, и перед каждым поставили тарелку с половиной говяжьего ребра и гратеном из нарезанной брокколи с пряностями и рокфором. Все набросились на еду, и за столом разгорелась дискуссия о том, можно ли выпить глоток вина, с учетом того что до дежурства оставалось совсем немного времени. Большинство ссылалось на то, что даже правила дорожного движения разрешают выпить два стакана вина. Адамберг кивнул, позволил налить всем по стакану, и Жоан разлил вино. На ночной перекус каждому дали с собой по сэндвичу с изысканной начинкой и по куску домашнего пирога. Адамберг, совершенно не разбиравшийся в тонкостях кулинарии и дома ужинавший всегда примерно одинаково, не мог понять, как Жоану удается так быстро готовить потрясающе вкусную еду на пятьдесят человек, да еще каждый вечер. Не говоря уж о позднем ужине навынос, о котором он скромно умолчал.

Без четверти семь Адамберг тепло пожал руку хозяину трактира и подал сигнал к отправлению. Все жители городка стояли на пороге своих домов или у окон, чтобы не пропустить необычное зрелище. Хотя их еще с утра обо всем предупредили, они были, каждый по-своему, потрясены видом скопления людей в синей форме, с широкой надписью на спине и с нашивками на рукавах: одни кляли на чем свет стоит эту орду полицейских, из-за которых теперь ни пройти ни проехать, другие радовались, почувствовав себя в безопасности, третьи воспринимали это нашествие как забавный спектакль. Спустя какое-то время многие жители, успокоенные присутствием полиции, вышли на улицу обсудить ситуацию, а заодно переварить ужин или выгулять собаку.

– Если убийца выползет из норы, ему куда труднее будет поразить свою мишень.

– Ты хочешь сказать, невозможно. Это же не стрелок, затаившийся на крыше. Этот рыщет по улицам. Он загнан в угол.

– Но полицейские не будут тут сидеть месяцами. Неделю, не больше.

– К чему было устраивать такую шумиху? Ясное дело, парень затаится, пока они отсюда не уберутся.

– У них, наверное, есть план. У полицейских.

– Все всегда говорят, что у полицейских есть план, а на самом деле его у них нет.

Загнан в угол, он загнан в угол. Прочно. Целый поток полицейских, такого он не предвидел. Ради него сюда привезли столько людей, и это, конечно, наполняло его ощущением своей значимости, своей огромной власти. И все же власть – это прекрасно, это замечательно, однако зачем она нужна, если ею невозможно воспользоваться? А время поджимало, он не мог ждать неведомо сколько. Ровно три дня. Придумать! Ему нужно что-то придумать, во что бы то ни стало. Он налил себе еще один стакан и опустил голову на сжатые кулаки. Черт возьми, хоть бы одна идея! Она пришла к нему только спустя полтора часа.

Прошли две ночи, но ничего не случилось. Полицейские проверили тех, кто работал за пределами Лувьека, нескольких ночных путешественников – тех, кто собирался выпить и поиграть в кости в кафе «Аркада» или направлялся поужинать к друзьям, а также хозяев с собаками – куда же без них. Все предъявляли документы, сообщали имена работодателей или друзей, их алиби проверялись. За людьми, выгуливающими собак, полицейские следили, сменяя друг друга на границе секторов, если маршрут оказывался длинным. Кто пойдет убивать с собакой на поводке? Тем не менее полицейские делали свою работу и выясняли имена. Скучные одинокие ночи, которые скрашивали только полночные бутерброды и куски пирога от Жоана: они были очень кстати. Потом рапорты двум комиссарам, которые бегло просматривали их, получив и первой и второй ночью сто восемь сообщений: «Чисто».

– Даже тошно, – с досадой сказал Маттьё.

– Нет. Как, по-твоему, ему решиться на убийство, если улицы кишат полицией?

– Нам всю жизнь его ждать, что ли?

– Ничего подобного. Я же тебе говорил: его ярость растет. Дадим ему время прийти в себя после потрясения и разработать новую тактику. Не сомневайся, он обязательно что-нибудь придумает. Не знаю что, да и откуда мне знать, но я в этом уверен.

В пятницу утром, сидя в своем кабинете, директор перечитывал только что пришедшее письмо с восковой печатью, такой смешной, что он сразу все вспомнил. Тот парень имел нелепую привычку запечатывать письма на старинный манер. Они с ним никогда не понимали друг друга. Зато с другими он нашел общий язык: они вместе много чего наворотили в годы юности, и их ни разу не поймали, они ни разу не оставили после себя следов. Поначалу они промышляли по мелочи, потом, возмужав, перешли к более крупным делам, за несколько лет получив неплохой куш. В конце концов безупречно слаженная команда провела несколько очень смелых и доходных операций, оставив за собой семь трупов. Часть этих денег он вложил в предприятие, которое к настоящему моменту существовало уже четырнадцать лет и обеспечило ему репутацию добропорядочного гражданина. Впрочем, это не мешало ему параллельно заниматься темными делами, весьма выгодными, хотя порой приводящими к чьей-нибудь гибели. Он был преступником по натуре и даже не помышлял о том, чтобы положить этому конец, но принимал меры предосторожности и свою фирму с красивым фасадом отделял непроницаемой переборкой от незаконных дел.

Он перечитал письмо, содержавшее неожиданную, но весьма настойчивую просьбу, и оно его сильно насторожило. По тексту были разбросаны недвусмысленные отсылки к его прошлому, подозрительно напоминавшие скрытые, иносказательные намеки на шантаж и угрозы разоблачения. А от этого нельзя легкомысленно отмахнуться. Он долго копался в своих давних воспоминаниях, но так и не сообразил, какую информацию мог раздобыть этот парень. Однако с головой у него все явно в порядке, поэтому не стоило его недооценивать. Случайно услышав чьи-то слова, заметив невольное движение, перехватив взгляд, он мог дополнить картину недостающими деталями, прийти к некоему умозаключению и узнать правду. Если вдуматься, это не должно было его напугать. С одной стороны, потому что намеки были довольно туманными, а его общественное положение – слишком прочным, с другой стороны, потому что они не виделись уже почти четырнадцать лет. Так что он мог отказаться и оставить просьбу без ответа. Это и было его первой реакцией, несмотря на подспудное чувство опасности, заставлявшее его вертеть письмо в руках.

Письмо, оживившее память, заставило его вернуться к одному неприятному событию, далеко не будничному: хотя он не страдал избытком благодарности, он не забыл, что этот парень спас ему жизнь. Это было на озере в Верьере, где вскоре после своего возвращения в Лувьек он решил порыбачить, как когда-то в юности. Никто не захотел составить ему компанию: берега в это время года были слишком топкими и опасными. С ним согласился поехать только этот тип. Они уселись на берегу, закинули удочки и потом очень долго молчали, не столько потому, что боялись распугать рыбу, сколько потому, что им не о чем было друг с другом разговаривать. Вдруг он почувствовал, что леска натянулась, и слишком быстро подался вперед. Он соскользнул вниз по мокрому берегу, и чем больше старался подняться, тем больше увязал в илистой топи, так и не нащупав твердое дно. Этот момент он вспоминал с ужасом. Его спутник отреагировал сразу, нашел длинную деревянную жердь и, плюхнувшись на живот на берегу, протянул ему. Он изо всех сил вцепился в палку и увидел, что парень, пытавшийся вытащить его наверх, тоже постепенно сползает по скользкому склону к воде. Несмотря на это он, безумно рискуя, отпустил пучок травы, за который держался, и стал обеими руками тянуть жердь вверх. И мало-помалу сумел вытащить его из топкой грязи на твердую почву. Они лежали на земле, тяжело дыша, измученные, понимая, что были на волосок от смерти.

Когда этот парень почувствовал, что сползает в воду, он мог бы выпустить палку и дать ему утонуть. Сам он так и поступил бы, не задумываясь. Но этот парень – нет. Наоборот, он стал тянуть еще отчаяннее, решился разжать кулак, сжимавший пучок травы. Он помнил, что сказал тогда своему спасителю: «Если однажды я буду тебе нужен, неважно зачем, только попроси». И хотя он был кем угодно, только не человеком слова, это нерушимое обещание не изгладилось из его памяти, оно было важнее всех остальных, несмотря на долгий срок. Наверное, потому что в тот момент он говорил искренне. На самом деле это было единственное искреннее обещание, которое он когда-либо давал. И сейчас, спустя четырнадцать лет, его товарищ с озера нуждался в нем.