Чтение онлайн

Все зэки Лефортово рассказывали о докторе Плахотнюхе. Плахотток отказывался говорить с начальством по-русски:

— Почему меня держат в РСФСР? По закону требую переводчика.

Плахотнюк побывал уже в Сербском и ждал этапа.

Вся тюрьма восхищалась «хохлом».

Сидел какой-то кандидат наук. Он выступил на партийном собрании с критикой ЦК партии. Потом дал нескольким знакомым запись выступления.

Сын одного из руководителей Московской области достал бомбу и взорвал ею своего учителя. «По политическим мотивам». О нем говорили, что у него нашли какие-то самиздатские книги.

Однажды на прогулочном дворике мы наткнулись на надпись: «Якир».

Мои сокамерники, увидав мое волнение, стали подсмеиваться:

— Завтра появится Сахаров, послезавтра — Солженицын.

По разным признакам я убедился, что Якир действительно сидит. Передал ему привет. Дошел ли привет, не знаю. Стал писать на стенах дворика свою фамилию и номер камеры. Ответа не было.

Получил передачу от Юлия Кима. Вновь зазвучали его песни.

— Видимо передает продукты и мне, и Якиру.

Наконец вызвали к психиатру. Какая-то дама из Института Сербского.

Она начала с секса. Я отказался отвечать.

Расспросила биографию.

— Ваша мама пишет, что вы со школы странно себя ведете!

— Покажите ее письмо. Может быть, я пойму, о чем она пишет, и объясню вам «странности».

— Письмо у следователя.

— Но вы читали его?

— Да.

Я представил себе, что мама действительно могла обругать меня в письме к родственникам: «Ленька никогда меня не слушал, вот и попал в тюрьму». Вряд ли могли ее уговорить «помочь» мне.

Психиатр назвала несколько фамилий моих давних знакомых, говорящих о моих странностях.

Один — известный стукач. Второй со мной почти не знаком.

Перед арестом заходил какой-то Шевченко, отрекомендовался моим родственником и хотел меня устроить на работу. Он — бывший заместитель секретаря партбюро Академии Наук.

Шевченко уговаривал меня покаяться. Я с ним немного поспорил о Чехословакии, об украинском движении. Таня с ним поругалась из-за Светличного, так как он рассказывал о покаянии Светличного в тюрьме в 1966 году. Это было гнусной ложью, хотя Шевченко и клялся, что им в Академии читали письма Свеличного.

Когда я спросил Светличного, он сказал, что слышал об этом письме. Они составили его из вырванных из протоколов допроса фраз, скомпоновав в виде покаяния.

Родственник как ушел, так никогда и не появлялся, пока не вынырнул в покаяниях на следствии, а затем и свидетелем на суде.

Психиатр приходила три раза для собеседования минут на 20.

— Зачем вы стали заниматься антисоветчиной?

— Антисоветчиной не занимался.

— Ну, политической деятельностью.

— Я не хотел повторения 37-го года.

— Но ведь с культом покончено.

— А сажать за взгляды продолжают. Рабочие получают малую зарплату и крестьяне тоже.

— Чего же вы добиваетесь?

— Демократизации государства.

Идет длинный спор о методах демократизации:

— Вы знаете, что будет, если позволить все печатать?

— Но почему в капиталистических странах печатают Ленина, разрешают коммунистические партии? Почему только у нас боятся свобод?

— Знаете, мы все же в капиталистическом окружении.

И так по кругу. Я сдерживаю себя, чтоб не вспылить, не обозвать ее дурой, а Лунца — негодяем.

Требую своего психиатра.

— Это решает ваш следователь.

Записывает с моих слов о моих самиздатских статьях. Я говорю лишь об изъятом. Требует, чтоб я пересказал содержание. Трудно, т. к. я кое-что в самом деле забыл.

— Но почему же вы не думали о семье, о жене, о детях? Это опасный признак.

— Думал. Спросите жену и детей.

(Таниных показаний к этому времени у них не было. Ее начали вызывать на допросы только через месяц после того, как меня увезли из Киева.)

— Ну, они вас любят и потому не скажут, что вы их забросили, занявшись антисоветчиной.

Протестую против слова «антисоветчина».

— В вашем дневнике и психология, и философия, и литература, и история, и Бог знает что.

— В «Программе КПСС» сказано, что КПСС хочет, чтобы люди были гармоничными, всесторонне развитыми. Вот я и пытался следовать программе.

— Дневник написан до составления программы.

— Значит, я предугадал программу.

— Вы всё шутите, не думая о последствиях для себя. Вы подвергали сами себя и семью опасности, значит у вас неадекватная реакция на окружающее.

— В таком случае, у партии большевиков была еще большая неадекватность.

— Вы считаете себя вторым Лениным?

— Партия большевиков состояла не только из Лениных. Вообще странно получается. В школе меня учили быть смелым, принципиальным, честным, последовательным. А теперь в попытке следовать этому видят признак психического расстройства.

Она цитирует из дневника о том, что у меня болит голова и что я вынужден буду обратиться к врачу.

— Там такой записи нет. Покажите.

— Нельзя.

— Тогда пусть расскажет об этом периоде моя мать. Болела ли у меня голова после того, как я попал под трамвай?

— Мы проверяли. Врачи написали, что психических последствий падения не наблюдали. Но в дневнике люди пишут честнее, чем говорят другим.

— Покажите мою запись.

Однако хватит о беседах. Глупые дискуссии. Она перескакивала с предмета на предмет, не соблюдала логики, не считалась даже с официальными догматами, беседу превращала в бичевание моего алогизма, моих странностей.

Феликс Лифшиц — психиатр. Он пытался понять ее метод. Я, опасаясь, что он «наседка», больше слушал его, чем рассказывал о тактике моих ответов.

Однако за все время он не дал мне ни одного неправильного психиатрического совета.

У него было две собственные книги: «Психиатрия» и «Актуальные проблемы сексопатологии». «Психиатрия» под редакцией Морозова. Я прочел раздел о шизофрении. Жёваный, тарабарский язык, нечетко сформулированная симптоматика. Консультировался с Лифшицем, но и он не мог объяснить морозовских методов диагностирования.