Чтение онлайн

Предвестник катастрофы носил банальное имя Евгений Семеныч. Мужик под пятьдесят, подтянутый, в красивых сединах, вежливый, успешный, галантный – рядом с ним так и хотелось поставить молодую (ненамного старше меня) жену, которая глядит мужу в рот, обмирает от восторга и демонстрирует всем, что Пукирев со своим «Неравным браком» [71] безнадежно устарел и не может служить предупреждением для молодух, которых судьба соединила со зрелыми мужчинами.

Познакомились родители с этим самым Евгением Семенычем в гостях у своих друзей, каковой факт казался ничем не примечательным. Но на следующий день посыльный принес к нам домой огромную красивую коробку, в которой лежали роскошные розы. Белые и чайные – именно такие, как мама любит. К коробке прилагалась карточка Евгения Семеновича.

– Какой милашка! – сказала мать, взглянув на карточку. И пошла за вазой.

Зато эмоции отца на счет Евгения Семеновича были диаметрально противоположными:

– Ты должна написать на обратной стороне карточки «Я замужем, старый козел!» — и отослать цветы обратно.

– Вот еще. И не подумаю. И тебе не советую уподобляться диким.

– А что, я должен радоваться, что моя жена флиртует с другим мужиком?

– Ни с кем я не флиртую. Кстати, надо будет ему позвонить, сказать «спасибо» за цветы.

– Что–о–о! – взревел отец, — Это уже ни в какие ворота… И что прикажешь об этом думать?

– А что хочешь. И ни в чем себе не отказывай, — выражение маминого лица оставалось совершенно безмятежным, — В конце концов, Лева, вспомни: когда с тобой начинают заигрывать бабы самых разных возрастов и мастей, берут тебя за руки, придвигаются к тебе поближе, жмутся коленями, закатывают глаза и что–то шепчут на ухо, а ты с ними при этом любезничаешь, я же не устраиваю тебе сцены, не требую, чтобы ты с визгом забивался в угол и кричал оттуда: «Не тронь меня! Я женат! Я – Анькина собственность!» А даю тебе возможность с ними порезвиться и истерик не колю!

– Но ты же знаешь, что это не имеет никакого значения! К тому же я думал, тебе это безразлично и в некотором роде даже льстит.

– Евгений Семенович тоже не имеет никакого значения! А твое кокетство с другими бабами мне неприятно.

– Этот тип совсем другое!

– То же самое, только более невинное! Я коленками к нему не прижимаюсь!

Легко матери говорить. И вообще, возможно ли это — убедить в своей абсолютной невиновности человека, который подхватил инфекцию ревности, и вирус уже бушует в его организме синим пламенем, ясным огнем. Отцу, конечно, хочется, чтобы мать направо и налево демонстрировала феодальную верность, ему так жить спокойнее. А с другой стороны, если мама начнет себя так вести ему в угоду, то будет выглядеть полной дурой. Почему же отец не считает для матери нормальным то, что полагает само собой разумеющимся для себя? Извечное мужское: «Когда я изменяю – это я изменяю, а когда ты изменяешь – это нас дерут»? Но мать ему не изменяет. Дело не в ней. Дело в Евгении Семеновиче.

Папаша увидел достойного противника и теперь рвет и мечет. Если бы этот Евгений Семенович был бы уродлив, нищ, горбат, отец был бы снисходителен к бедолаге — и даже иронизировать на его счет бы не стал. Но Евгений Семенович хорош собой, умен и оч–чень небеден. Отец боится проиграть ему в сравнении и злится. Странное дело — человеческая природа. Казалось бы, раз у тебя появился соперник – соревнуйся. Он красуется на людях – пусти в ход свое обаяние на полную катушку. Он дарит подарки – а тебе кто мешает? Развлекает – и ты не отставай! В конце концов покажи что–то свое собственное, только тебе присущее. Но все это затевать накладно и боязно. Потратишь кучу сил и денег, и при этом можешь проиграть. Честно по всем статьям объявить себя лузером. Гораздо проще оказать давление на объект раздора, который к тому же живет с тобой рядом: «Ты в какую сторону глазом косишь, сволочь! А ну, зажмурься! А лучше смотри на меня безальтернативно!» Дешево и сердито. В конце концов после двух десятков лет совместной жизни отношения распадаются не из–за присутствия кого–то третьего, а из–за того, что кроме дешевых и сердитых проявлений в отношениях больше ничего не осталось. Неужели и у родителей так же?

Евгений Семенович, надо отдать ему должное, оказался опытным интриганом. Он не действовал напрямую, вел себя безупречно, и все его шаги в мамину сторону можно было трактовать как проявление светской любезности. Но его ни к чему не обязывающие подарки, ненавязчивые услуги, появления на горизонте равномерно подливали масла в огонь, и обстановка в нашем доме накалилась до предела. Отец то молча злился, то в голос психовал, то напускал на себя равнодушный вид. Единственное, к чему он не прибегнул — не стал вербовать из нас с Майкой ополчение против мамы. Даже когда Майка ему как–то посоветовала:

– Па, ты Семеныча этого сам не мочи, лучше киллера найми.

– Много чести, — огрызнулся отец, — сам отпадет банный лист от задницы.

Таким образом он создавал видимость, что контролирует ситуацию. И только мать сохраняла спокойствие, так что если под чьим контролем и была ситуация, то под ее.

Как–то вечером мать позвала отца:

— Идолище! Вылезай из своего капища! Мириться будем!

Я как всякая неравнодушная к родительскому счастью дочь приоткрыла дверь своей комнаты и навострила уши.

– А мы разве ссорились? – съязвил отец.

– А как же, конечно, ссорились. Из–за «Семеныча». Так вот: его в нашей жизни больше не будет!

– Он что, мерзавец, помоложе себе нашел, а тебя бросил?

– Ага. И побрела я, старая и брошенная, по дороге, и подумала: «Ну, кому я еще кроме Левки нужна? Кто еще будет любить меня, морщинистую и параличную?»

– Морщинистую и параличную — это уж слишком, не преувеличивай моих заслуг перед родиной. Так что у тебя с Семенычем произошло?

– Он объяснился, я отказала. Все.

– А раньше ты этого сделать не могла?

– А он раньше и не предлагал. Что же мне: всякий раз на поданное пальто вместо «спасибо» отвечать ему «Я не такая!» или слать на дом телеграммы «Семеныч, вы мне безразличны!»?

Отец захихикал. А я перестала подслушивать.

Прошло немного времени и меня, как и положено глазастому и ушастому русскому писателю, одолела любознательность. И я завела с маман разговор о месте любовного чувства в жизни женщины. Женщины средних лет. В том смысле: а в эти годы еще случается? Не в кино, а в действительности? Ну, а если случается, то почему не с тобой? И ответ был совершенно не тот, который я предвидела: ни объяснений насчет неземной и пламенной любви к отцу, ни изъявлений преданности по отношению к нам, ни проповедей на тему семейных ценностей. Я слушала–слушала и в какой–то момент попросила: «Ма, напиши мне письмо. Вот сядь за компьютер, создай файл и напиши все, о чем говорила. Я, с одной стороны, сравню в свое время, насколько это будет похоже или непохоже на мое представление о любви. А с другой стороны, не я от твоего имени, а ты сама расскажешь публике, как относится к любви нормальная современная женщина за сорок». Письмо я, конечно, подредактировала. Но не сильно. Чтобы было с чем сравнивать через два десятилетия.

«Дорогая, эта «любовь ва–банк» — игра не для меня. И не то, чтобы я была трусихой, которая боится сильного чувства или осуждения окружающих… Нет, я, конечно, не боевая валькирия с мечом, конем и золотистым париком – боюсь многого и многим не хочу рисковать. Потому что вижу: выигрыш моих потерь не окупит. Когда мне было столько лет, сколько тебе, я ждала большой–пребольшой любви и без зазрения совести пожертвовала бы ради нее практически всем. Казалось, после слияния в экстазе пространства–времени не существует. Как бы финальный поцелуй на фоне заката под радостный музон – и эти семь секунд длятся вечно, сопровождаясь вечным же блаженством. Да, такое упустить – очень обидно. Тем более, что в юности страстно хочешь верить в совершенство. И в первую очередь – в совершенные отношения между людьми.

Ведь разговоры и песни про благополучно обретенную половинку не одной тебе мозги канифолят. К тому же в молодые годы комплекс неполноценности так действует, что сама себя ощущаешь недоделанной, несамодостаточной и оттого ужасно хочется себя «дополнить» и усовершенствовать. Это самое «дополнение к себе» легче всего искать где–нибудь в эмоциональной сфере. Потому что остальные сферы не слишком доступны, и никто тебе дверку не придержит: заходи, мол, дорогая, не тушуйся! Нет, туда надо пробиваться, проникать, укореняться, расти… Бодяга на много лет. А хочется, чтобы все содеялось быстро – лучше сию минуту. И дожидаться успеха чертову уйму лет никакого желания нету. Потому что кажется: в тридцать, максимум в тридцать пять жизнь заканчивается. По крайней мере, жизнь эмоциональная: человек высыхает, становится холодным и расчетливым… Какие уж тут взрывы чувств, какие майские дни, какие именины сердца? Вообще, юность так богата эмоциями, что воспринимает их как инструмент и как сырье для строительства счастья. Но мы в двадцать – а некоторые и в тридцать, и даже в пятьдесят – понятия не имеем, что эмоциональная сфера – самая прихотливая и непредсказуемая среди всех. Сначала именно это свойство вызывает в нас желание «покорить» ее, точно Эверест. А после покорения вершины наслаждаться красивыми видами и заслуженной славой первостатейного альпиниста. Немецкая писательница Рикарда Хух верно заметила: «Любовь – это награда, полученная без заслуг». Кто бы от такой удачи отказался: получить приз — и даже без всякого лотерейного билета?