Чтение онлайн

Про репрессии Сергачев наслышан был немало. С их паровозного депо Челябинск-2 нескольких мужиков за последний год забрали и не вернули. Только один Михалыч с чебаркульской «чугунки» смог попасть домой как ответственный кадр стратегического объекта. Но он упорно молчал и прятал глаза. А вот Палычу, дежурному путейцу из Смолино, вообще не повезло – мало того что его упекли, так еще и всю семью мужика репрессировали. Не зря в народе ходила черная шутка про стрелочников, якобы они во всем и всегда виноваты.

Михалыч, Палыч, Степаныч… Сергачев вяло улыбнулся, вспоминая, как однажды пьяный стажер Федька Зубарев присвоил им, ветеранам железнодорожного транспорта, эти прозвища – производные от их отчеств. Так и закрепилась среди рабочего люда паровозного депо традиция называть друг друга по укороченному отчеству. Удобно, понятно, шутливо и как-то тепло, по-родному.

Улыбка на небритом лице Сергачева сменилась на хмурую гримасу. «Что же все-таки от меня понадобилось этим «синим» ищейкам? Вряд ли застенки НКВД и пытки! Московским офицерам забирать челябинского мастера, да еще самолетом среди ночи… Это сильно! Сильно и как-то неслыханно, что ли. Странно, конечно. Тайн каких-то государственных я не знаю. Мои профессиональные знания в НКВД не могут пригодиться. Может… Вот черт!»

Сергачев крякнул и заерзал на скрипучем сиденье. Сопровождающий его офицер обернулся, бегло взглянул на подопечного. Типа все в порядке? Сергачев виновато улыбнулся, показушно покашлял в кулак. Ему вдруг вспомнилась возможная причина вызова в Москву. Ведь он до войны работал машинистом… у немцев. Семен Степанович утер кулаком пот со лба и мыслями унесся в прошлое…

С 1936 по 1938 год по какому-то торговому договору между странами его, Сергачева, и ряд других ответственных и опытных работников, ветеранов железнодорожного транспорта, отправили трудиться в Восточную Пруссию. То есть сначала в Клайпеду, потом в Варшаву, а уж там, за полгода зарекомендовав себя надежным партнером и исполнительным работником, под неусыпным надзором местных властей и представителей ОГПУ-НКВД Сергачев стал водить большегрузные и крупногабаритные составы по прусским землям. Кенигсберг, Тильзит, Алленштейн, Алленбург. Немцы строили и укрепляли дамбы и порты в Пиллау, Гданьске, Эльбинге. Торгуя с Польшей, вывозили из нее огромные кочегарные трубы, печи, горно-обогатительные комплексы. Все эти нестандартные грузы умели и могли транспортировать только опытные мастеровые, коих в Советском Союзе хватало с избытком в связи с грандиозными стройками пятилеток, а в Европе наблюдался дефицит. Советские дипломатические структуры получали выгодные контракты и приличные суммы от найма немцами и поляками отечественных умельцев-железнодорожников, неплохие деньги имел и сам Сергачев. Но усилившаяся в Европе оппозиция СССР и захват Гитлером ее стран вынудили прекратить всяческие торговые и прочие отношения с Восточной Пруссией. Машинистов отозвали обратно и под страхом смертной казни заставили молчать. Сергачев снова стал возить мартеновские печи и трубы, вышки и опоры мостов по всему Уралу. А потом началась война…

Старший и средний сыновья ушли на фронт, оставив младшего на поруки пожилым родителям. А ко всему прочему, еще и невесток, и маленького Пашку. Во внуке дед души не чаял, все свободное время отдавая ему, водя двухлетнего пацана по депо, путям, горам и речкам. Рыбалка на озере Смолино, сбор камушков-самоцветов в округе, велосипед своими руками. Дед упивался временем, проводимым с внуком и младшим сыном. Правда, по причине частых ночных дежурств и отъездов Сергачеву все реже и реже удавалось понянькаться с любимыми пацанами, а с переходом на военное положение вообще стал редким гостем дома. С началом войны ЦК ВКП (б) и ГКО приняли решительные меры по укреплению дисциплины и организованности во всех звеньях транспорта, усилению материально-технической помощи ему. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 апреля 1943 года все железные дороги были объявлены на военном положении. Правительство утвердило Устав о дисциплине рабочих и служащих железнодорожного транспорта. В начале мая военное положение распространилось на речной и морской транспорт. Это, безусловно, положительно сказалось на работе всей транспортной системы страны: произошли существенные изменения в системе управления, повысились трудовая дисциплина, организованность и слаженность в работе транспорта, увеличились ассигнования на развитие железнодорожного транспортного парка. Осуществлялась обширная программа по железнодорожному строительству, прежде всего по увеличению пропускной способности железнодорожных магистралей Урала и Сибири, восстановлению коммуникаций в прифронтовых и освобожденных районах. После известного в узких кругах транспортников постановления ГКО «О восстановлении железных дорог в освобожденных районах» от 26 мая 1943 года работы развернулись на двадцати железнодорожных магистралях. Темпы восстановительных работ достигли в среднем 8–9 километров в сутки, вдвое превысив темпы 1942 года, было восстановлено около 15 тысяч километров железнодорожных линий. Государственный план перевозок впервые с начала войны был перевыполнен по 37 дорогам, грузооборот неуклонно рос – это и погрузка важных народнохозяйственных грузов (уголь, черные металлы, нефть, лес), и поток воинских частей и техники.

В связи с продвижением фронта на запад удлинялись коммуникации, железнодорожный транспорт работал с большим напряжением, выполнял сложные задачи.

Сергачев буквально зашивался на работе, спал и ел там же. Как один из лучших машинистов Урала, он был на особом счету у начальства, неоднократно награждался и поощрялся, но свободного времени и отдыха пожилому организму это не прибавляло. На погрузке руды в Копейске погибла от несчастного случая невестка, а с фронта через неделю пришла похоронка на старшего сына. Пашка остался сиротой. Семен Степанович горько пережил эти известия, жена слегла с давлением и мигренью. Хозяйство пришлось тянуть одному, немного помогала жена среднего сына. Как больно и тяжело было пожилому машинисту – никто не знал! И тут еще срочный вызов в Москву.

Машина, минуя множественные посты охраны, патрули и проверки, заградительные линии обороны столицы, долго юлила по улочкам Первопрестольной и вскоре въехала в арку с тыльной стороны наркомата внутренних дел. Потом процедура знакомства и передачи тела повторилась.

– Сергачев Семен Степанович?

– Так точно.

– Здравия желаю! Старший лейтенант Малахов. Прошу вас пройти со мной.

– Хорошо. Есть.

После проверки документов и осмотра чемодана и карманов пиджака охраной НКГБ внутри величественного здания новый сопровождающий передал Сергачева офицеру-брюнету с седой прядью в красивой шевелюре. Лицо его показалось знакомым, а когда еще и расплылось в улыбке, то Семен Степанович вконец узнал чекиста.

– Степаныч, приветствую тебя в первопрестольном граде Москва. Сто лет, сто зим! Узнаешь?

– Судоплатов? Павел! Ты ли… Простите, вы ли это, товарищ… э-э… – Сергачев замялся, до сих пор не выучив новые звания да еще специальные шевроны и нашивки.

– …Комиссар государственной безопасности 3-го ранга, начальник 4-го Управления НКГБ СССР Судоплатов Павел Анатольевич, – помог ветерану офицер, – можешь просто по имени-отчеству.

– Ого. Сильно. Вот так встреча, Павел… Анатольевич. – Степаныч панибратски раскрыл руки для объятий, но Судоплатов скромно пожал кисть старого знакомого и жестом показал пройти по коридору к лестнице.

– Изменился ты, Степаныч, изменился. Неужто постарел?!

– Есть маленько. Годков эдак ого-го прошло. И ты уже не тот лейтенантик ОГПУ, что бдел поезда стратегического назначения с запада на КВЖД и до Халхин-Гола, грелся в наших теплушках, пил самогонку и травил анекдоты в перерывах между магистральными прогонами. А сейчас, вижу, большая шишка тут.

– Ну-у, большая не большая, а делами важными ворочаю, людьми командую. Чищу Родину от грязи всякой. Мда-а. Прости, что так спонтанно выдернул тебя из мест насиженных! Родина и про твои заслуги вспомнила, призывает помочь знаниями и трудом. Проходи-проходи… сейчас направо.

Они вышли с широкого лестничного марша в просторный коридор, обитый по стенам деревянными панелями под сосну, на полу паркетом. Сверху свисали огромные многолампочные люстры, высокие дубовые двери казались входами в терем богатырей.

– Чем же я могу помочь доблестным органам контрразведки? Поведать о правильности сцепки спецвагонов или рассчитать расход угля на километр пути? – Сергачев продолжал мять в одной руке кепку, другой крепко сжимал рукоять чемодана. Спина взмокла еще в машине, тем более на кожаном сиденье, а сейчас, в стенах самого секретного и опасного здания страны, и подавно покрылась испариной. Да и на улицах ранним июньским утром уже было жарковато.

– Ты все тот же шутник, Степаныч! – Судоплатов придержал ветерана гражданской войны и трудового тыла за локоть. – А теперь давай серьезно. Дело государственной важности и чрезвычайно секретное. Сейчас в том кабинете нас примет нарком Берия, еще куча генералов и офицеров высшего…

– … Кто-о?! – Сергачев чуть не поперхнулся, округлив глаза и побледнев.

– Да, ты не ослышался. Сам Лаврентий Павлович будет вести совещание. Ты не бойся так, Степаныч! Все хорошо. Я подготовил почву там. Все про тебя знают, дело твое со вчерашнего вечера на столе у него. Держись огурцом, только… только не нужно шуток и улыбок, все строго, четко и по делу. Лады?

– К-какие шутки, Павел? Я-а… я…

– Успокойся, возьми себя в руки, ты же ветеран Гражданской, заслуженный мастер СССР, механик-машинист в звании лейтенанта… такие, кажется, у вас, паровозников, звания сейчас?

– Так… так что же… чем же я могу помочь ЕМУ? – Сергачев поднял трясущуюся руку с кепкой, вытянул указательный палец вверх.

– Сейчас… – Судоплатов глянул на большой круглый циферблат наручных часов… – через семь минут мы войдем с тобой в кабинет Берии. Здороваешься только после его приветствия. Присаживаешься после того, как все начнут садиться. Все время смотри на говорящего. Но следи за моей мимикой и пальцами рук. Если что-то не то и не так, я покажу знак вот такой… Отвечаешь только по существу, не мямли, держись уверенно, твердо. Ты приглашен сюда только по тем вопросам, в которых разбираешься сам. Не более того.