На прицеле
Шрифт:
Швец навещал ее каждый день, пытаясь найти подход к дочери. Он приносил цветы, дорогие подарки, говорил о будущем. Но Настя смотрела сквозь него пустым взглядом, механически кивая в ответ.
На самом деле внутри нее зрел план — страшный в своей простоте. Она поняла, что есть только один способ по-настоящему ранить отца. И этот способ не требовал ни оружия, ни насилия.
Однажды вечером, когда Швец пришел в палату, Настя впервые за долгое время заговорила с ним по собственной инициативе.
— Я много думала, — сказала она тихо. — О семье. О наследии. Обо всем, чему ты пытался меня научить.
Швец насторожился — слишком уж неожиданной была эта перемена.
— И к какому выводу ты пришла? — спросил он осторожно.
— Ты был прав. Любовь делает нас слабыми, — Настя говорила монотонно, глядя в одну точку. — Я любила маму — и позволила тебе разлучить нас. Любила Диму — и потеряла его. Любила своего нерожденного ребенка — и не смогла его защитить.
— Это жизнь учит нас быть сильнее, — Швец присел на край кровати.
— Да, теперь я это понимаю, — кивнула Настя. — Знаешь, что самое страшное? Я все еще люблю тебя. Несмотря на все, что ты сделал. Потому что ты мой отец.
В глазах Швеца мелькнуло что-то похожее на надежду. Неужели наконец-то лед тронулся?
— Но эта любовь тоже делает меня слабой, — продолжила Настя. — Поэтому я должна от нее избавиться. От всех чувств.
— Ты говоришь как настоящая Швец, — в голосе отца прозвучала гордость.
— О да, — губы Насти искривились в улыбке. — Я стану именно такой, какой ты хотел меня видеть. Холодной. Расчетливой. Безжалостной.
В следующие дни Настя действительно изменилась. Она начала интересоваться делами отца, расспрашивала о бизнесе, даже попросила принести документы, чтобы изучить структуру империи. Швец был доволен — наконец-то дочь приняла свою судьбу.
Но он не видел, какой ценой давались Насте эти перемены. Каждую ночь она лежала без сна, вспоминая все, что потеряла. И с каждым воспоминанием частичка ее души умирала, уступая место холодной пустоте.
После трагической ночи побега жизнь в особняке Швеца изменилась. Настя превратилась в безжизненную тень самой себя. Дни проходили в тягостном оцепенении, где единственным спасением были сильнодействующие успокоительные, которые прописали врачи.
Однажды утром горничная обнаружила Настю в ванной комнате — бледную, с перерезанными венами. Её успели спасти, но этот случай стал переломным моментом. Швец понял, что теряет дочь окончательно.
Глава 21
В тусклом свете больничной палаты Настя медленно приходила в себя. Её сознание, затуманенное остатками лекарств, с трудом воспринимало окружающую действительность. Первое, что она почувствовала — характерный запах антисептиков и медикаментов, въевшийся, казалось, в сами стены. Белый потолок расплывался перед глазами, постепенно обретая четкость.
Попытка пошевелиться вызвала неприятное открытие — руки были надежно зафиксированы по бокам кровати. Мягкие, но прочные ремни не давали возможности даже минимально изменить положение. Это открытие вызвало первую волну паники, которая накатила удушающим комком к горлу.
Настя попыталась восстановить в памяти события, предшествовавшие её пробуждению здесь. Воспоминания приходили фрагментарно, словно осколки разбитого зеркала — острые, болезненные, отражающие искаженную реальность. Последнее, что она помнила отчетливо — холодное лезвие бритвы и решительный момент, когда металл соприкоснулся с кожей.
Палата была небольшой, но странно оборудованной. Стены, обитые мягким материалом, создавали ощущение нереальности происходящего. Единственное окно находилось высоко под потолком и было забрано решеткой. Кроме кровати, на которой лежала Настя, в помещении находился небольшой столик, привинченный к полу, и стул — такой же прочно зафиксированный.
Время здесь, казалось, застыло. Без часов и при постоянном искусственном освещении было невозможно определить, утро сейчас или вечер. Единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину, было приглушенное гудение вентиляции и редкие шаги в коридоре.
Постепенно к Насте пришло понимание — она находится в психиатрической клинике. Это осознание вызвало новую волну эмоций: гнев, страх, отчаяние — все смешалось в токсичный коктейль, разъедающий сознание. Кто мог принять решение о её помещении сюда? Отец? Это было бы в его стиле — взять всё под свой контроль, даже её попытку уйти из жизни.
Внезапно тишину нарушил металлический звук поворачивающегося в замке ключа. Дверь открылась, впуская внутрь человека в белом халате. Его появление ознаменовало начало нового этапа в этом кошмаре, который теперь стал её реальностью. Врач двигался неторопливо, с какой-то выверенной методичностью, словно каждое его движение было отрепетировано сотни раз.
В его руках была папка — вероятно, с её историей болезни. История болезни… Настя едва сдержала истерический смешок. Какая ирония — превратить её отчаянную попытку освободиться в «болезнь», требующую лечения. Теперь ей предстояло стать частью системы, где каждый её протест будет рассматриваться как симптом, каждое проявление несогласия — как признак нестабильности.
— Как вы себя чувствуете, Анастасия? — голос врача был намеренно спокойным, почти усыпляющим.
— В соответствии с обстоятельствами, — огрызнулась Настя, пытаясь придать своему голосу максимальную язвительность.
— И какие же это обстоятельства, по-вашему?
— Я привязана к кровати в закрытом помещении против своей воли. Как вы думаете, какие это обстоятельства?
Врач сделал какую-то пометку в своей папке. Этот жест вызвал у Насти новую волну раздражения — каждое её слово, каждая эмоция становились частью какого-то клинического отчета.
— Анастасия, вы находитесь здесь для вашей же безопасности. После попытки суицида…
— Не смейте! — прервала его Настя. — Не смейте говорить о моей безопасности! Это было моё решение, мой выбор!
— Выбор, продиктованный острой депрессивной реакцией на потерю ребенка, — спокойно продолжил врач, словно не замечая её возмущения.
Упоминание о выкидыше ударило больнее любых лекарств. Настя почувствовала, как к горлу подступает ком, а глаза начинают предательски щипать. Она отвернулась к стене, пытаясь скрыть навернувшиеся слезы.
— Вы не понимаете… — её голос дрогнул. — Это был единственный способ…
— Способ чего, Анастасия? Убежать от проблем? Наказать себя? Или, может быть, наказать кого-то другого?