Кто-то что-то говорит,Где купить и как продать.А солдат сидит и спит,Потому что он солдат.Потому что на виноДенег нету у него.Ну а больше всё равноОн не купит ничего.Только штатской жизни ширьВсё ж касается его…Он вернётся в этот мирИли сгинет за него.1944
* * *
Юле Друниной
Кем только я не был! И всё между прочим,И всё утопало в каких-то химерах…Я был фрезеровщиком, чернорабочим,Я был контролёром на точных размерах.Но кем бы я ни был, я был как калека.И где б ни ступал я шагами своими,Меня называли улыбчато: «Швейка»,Так, словно бы «Швейк» — это женское имя.Кем только я ни был… Но дело не в этом,А в том, что не мог превратиться в кого-то.И где б я ни был, оставался поэтомНа горе своим современным работам.Пока я мотался, и мне было плохо,И вяз на простуженном ноющем слове,Товарищи шли по великой эпохе,Свои биографии делая кровью.Я тоже не видел ни счастья, ни блага.Родная моя! Ведь по мне это видно…Но вот у тебя на груди — «За отвагу»,И мне как мальчишке становится стыдно.1945
* * *
В этой комнате, в которой мы с тобой,Чёрный вечер превратился в голубой.А на лестнице, где мы с тобой стоим,Оседает на карнизах светлый дым.Почему ты лишь набросила пальто?Если б ты его надела, было б что?Что-то было бы не так… Но почему?Это вещи, недоступные уму.Лучше я приду к тебе опять.Будем снова мы на лестнице стоять.Чёрный вечер снова станет голубым.И осядет на карнизах светлый дым.1947
Мужество молчанья
Когда, что нужно, сказано в начале,А нового пока не написать,Оно приходит — мужество молчанья,Велит слова на ветер не бросать.Мы отдыха не просим, а напротив —Нам стоит крови каждый перерыв…И у поэта вечно где-то бродитПока что неосознанный мотив.И если он звучит немного тише,Не взял за горло и не бросил в дрожь,Не тронь пера. Ведь если ты напишешь —Напишешь дрянь, и сам её порвёшь.Как дразнится бессилием сознанье,И тяжело смотреть в глаза друзьям…Нет! Это вправду мужество — молчаньеВ те дни, когда ещё сказать нельзя.1945
Эвакуация
Война не вошла ещё в быт в эти числа.Скрипели платформы в далёкую тьму.И каждый беженец был как призрак —В угольной копоти и в дыму.Движение в безвесть… Дороги капризны…Дороги — гнетут… Но стоят вечера,И манят, и манят намёками жизни,Что брошена нами всего лишь вчера.Ещё не смело моих детских мечтанийДыханьем войны с духотой поездов…Я жадно читал в расписаньях названьяДалёких, курортных, морских городов.И жадно завидовал артбригаде,Когда, подвезя её, встал тяжелоРядом на станции в ПавлоградеВстречный воинский эшелон.Я помню порыв восхищённой веры,Когда подошли к другим и ко мнес поезда сдержанные офицерыИ стали расспрашивать нас о войне.Давно это было. В чаду это было…Но сцену запомнил я как наизусть.Тогда я в них видел одну только силу.Теперь вспоминаю их скрытую грусть.Но я ведь не знал, как огромно лихо,Которое пало на плечи нам,И как это страшно — неразбериха,Когда ты в неё попадаешь сам.Я верил, что близко уже до развязки.Я верил… А ждали всех этих людейГоречь трагедии в Первомайске,Разгром… Окружение… Гибель друзей.Мне век не забыть этой душной дороги,Солдат запылённых, что едут на юг…И вечно мне видеть, как, грустный и строгий,У нашей платформы стоит политрук.И снова всплывает седое от пылиС глазами внимательными лицо…Он веровал в Правду. И знал её силу.И верить в неё научил бойцов.А когда его полк под огнём металсяИ руки вверх поднимал в дыму,Я знаю: ни в чём он не поколебался.Но очень больно было ему.Да, очень… Давно позади эти бедыИ мир на земле воцарился давно,Но ту его боль даже счастью ПобедыВо мне до сих пор перекрыть не дано.Ведь в злой безысходности давнего боя,В руках, поднимавшихся вверх тяжело,Вся боль нашей веры, вся суть нашей боли —Всё то, что вело нас. И что довело.1947–2007
Якобинец
Когда водворился опять БурбонПосле конца Ста дней,И стал император НаполеонТоскою Франции всей,И юноша каждый, таясь во мгле,Всё лучшее с ним сроднил,Один якобинец в швейцарском селеУчителем скромным жил.Он очень учён был. И, как дитя,Наивен был, светел, чист.Крестьяне любили его — хотяИ знали, что он атеист.И дети любили его. Хоть онВ школе всегда был строг.Но целый мир был в нём заключён,И всё объяснить он мог.— Учитесь, дети! — он часто такНачинал, опершись о стол. —Учитесь, дети, — невежества мракПричина премногих зол.Стремитесь к истине. Счастье — в ней.И может, когда-нибудьОкрепший разум заблудших людейНа ясный выведет путь…Любил он гулять в предвечерний час,В час конца полевых работ,Когда веет прохладой, и солнце, садясь,Красный свет свой на горы льёт.И закат был грустен, и горы грустны,И грустью был аромат,И на всём был отблеск родной страны,Что с той стороны, где закат.Читал по ночам. И вставал чуть светДля тетрадей учеников…Он здесь уже целых семнадцать летЖил вдали от друзей и врагов.А в эти годы событья шли,Отражаясь в ушах молвы…И войска французов победно шлиДо высоких ворот Москвы…А потом метели чужой землиЗаметали могилы-рвы,И войска французов назад брелиОт холодных ворот Москвы.А он так же спокойно смотрел вдаль:Виноградники на холмах.И неколебимо светилась печальВ умных добрых его глазах……И лишь раз за все годы ожил старик.Вдруг влетел, как восточный буран,Сын погибшего друга, его ученик,Догонявший свой полк капитан.Он был полон победами, блеском карьер,Славой Франции. Ветром. Войной.Мыслью, силою, сведённой в крик: «Vive l’Empereur!»И письмом варшавянки одной.И хотелось — он сам не знал почему,Ведь вся жизнь так была ярка —Но навязчиво, страстно хотелось емуУбедить и склонить старика.А старик его слушал, но не стерпел.И сказал: — Ты умён и смел.Но всё-таки это не я устарел,А ты юности не имел.И меня не прельщает гром ваших побед,Не прельщает совсем. Никак.Революции, мальчик мой, больше нет.Остальное — грызня собак.И зачем говорить пустые слова —Это просто банальность дней.Одна революция была нова,А всё, что было после — старей.А этот человек, твой идеал,Чьи трубы в тебе трубят —Он революцию обобралИ в неё нарядил себя.И какой у тебя в голове туман —Как ты мог до того дойти,Чтобы слово «свобода» и слово «тиран»В голове своей совместить.Нет, не быть мне фанатиком, нет, юнец,Блеск невежества — ерунда!Нет, я верен разуму… Как твой отец,Который жизнь за него отдал……Капитан молодой, прощаясь, встал,И обнял, и прижал к груди,И потом доктринёром его назвал,И, в коляску сев, загрустил.И кони его понесли туда,Где полячка встречалась с ним.И где закатилась его звездаПод Смоленском или Бородиным……Из глаз старика скатилась слеза,Но смахнул её властно он……Шли войска вперёд, шли войска назад,Водворился опять Бурбон.Как призрак мёртвого он пришёл,Стало в жизни ещё темней.А старик подумал и сказал: — Хорошо!По крайней мере — ясней.