Обложка желтей лимона,Странствуют десять страниц,Где лихорадочно звонитСенсация в десять страниц.Зарницы синей и глубже,В боль барабанит рука,Галя моя, приголубь жеОтъявленного игрока.Он от преддверья Ниццы,Ниццу любовью залив,Схимником каждой страницыПереплывает залив.Он на мильон терзаний,Вызеленив сукно,Золотом восклицанийОкровянил казино.То ли ему погоня,То ли ему любовь —Он в чемодане агоний,Девью увозит кровь.
Синева
Синее синь, и ветер влетСтал бить уверенно и споро,И вот волна уже ведетС песком морские разговоры.Сейчас настойчиво и в рядЗапляшут пляжные игрушки,И гичка станет наугадКачать восторженной частушкой.И в синеве не угадатьТой неожиданной свирели,И, напрягаясь, проводаУже пронзительно запели…
Север
Скат роковых куртин,Белым поросший клевером,Сердце седых глубинБьется горячим севером.Песня. И кровь стучит,Песня залита кровью,Словно поэт в ночи,Шедший на бой с любовью.Точно набег — напевКриком, размахом ринется,Перекровавив зев,Болью на льду раскинется.И, раскачавши бег,Ветром развея бороду,Север исходит в снегСвистом истошным холода.Но невдомек во мгле,Меру пребыв урочную,Что на его иглеНебо повисло клочьями.
НОЧЬЮ (Париж: Объединение писателей и поэтов, 1937)
«Еще луна, синева и снег…»
Еще луна, синева и снегНа большом перекрестке пустынных дорог,Еще слова сказал человек,Слова, что раньше сказать не мог.Еще, как вчера, настигала беда,В стеклянное небо упирался дымок,Еще, как вчера, никто, никогдаОгромного неба вместить не мог.
«Еще понятны и легки…»
Еще понятны и легкиСлова, упавшие не в срок,Вдали мелькнувший огонек,Тепло мгновенное руки.Еще — надейся и умножьВнезапно вспыхнувшую дрожь.И на лучах от фонаряЕще ответная заряЗакату нежному верна,Но рядом пенясь исчерна,Над глуховатой темнотою,Но рядом, за морской чертою,За плеском плеск, за взлетом взлетВедут нездешней скуке счет.
Фонарики
Эти сумерки — черные с синимИ луна — неживая печать,За фонарным расцветом павлиньимМне живого лица не узнать.И приходится верить, что тайнаВ огоньках, фонарях — белизнойНа гранит и чугун не случайноРазливается светлой луной.Ей сегодня легко и нарядно(Ах, зачем обрывается нитьЭтим вечером смутным и чадным)В металлических лужах светить.Как в таком удержаться скольженьи?(Синева, холодок, полет)И каким запылал отраженьемЭлектрической радуги взлет?………………………………………Ах, фонарики, — черные с синимРотой, в струнку — мучительный строй…Здесь обряд ослепительных линийЗавершается мертвой луной.
«Часов отбиванье звучит, как отбой…»
Часов отбиванье звучит, как отбой(Метаться ль нам дальше — куда и откуда?)И взморьем, и синью, и нашей тоскойСейчас завладеют луна и причуда.Я знаю, я вижу — полуденный светЗа лунную тень отступает не сразу,Но новый заоблачный, призрачный бредВнезапно приближен на уровень глаза,Всплывая в легчайший и радостный пухВ высокой волне напряженного света,Пока возглашающий трижды петухЗарвавшийся взлет не притянет к ответу.
«Скука выдуманного вокзала…»
Скука выдуманного вокзала.За оградой скупо вянут розы,В этой сказке будет для началаГрохотавший, убегавший поезд.Уходящим призраком печалиЛица, тени пролетали мимо,Наплывая, снова повторяли,Повторяли о неповторимом…Ускользала пыльная дорога,Но колеса истово стучалиПозади оставленной тревогой,Той, что оставалась на вокзалеИ в последний раз (в чаду, в дремоте)На высокой, чистой, строгой нотеСвист о несмолкающей заботе…
«Слепой переулок. Слепой огонек…»
Слепой переулок. Слепой огонек.Четырнадцать вдоль — и пять поперек.Пустынное небо под такт шагов —Как черная песня без всяких слов.Прохожий чудак под цветистым кольцомВстречает чужим, не своим лицом.— Ей, ей, до зари куда идти?— Ей, ей, уголка веселей не найти.Знакомый, большой и нестрашный домЗа темным, пустым, перебитым стеклом.Слепой переулок — нестрашный — лег.Четырнадцать вдоль и пять поперек.
«Этот сон невозможно понять…»
Этот сон невозможно понять,Так докучливый шепот несносен.Будут золотом листья сверкатьВ безнадежно-прекрасную осень.Будет в вихре коротком кружитьЗолотая, невидная нить.Этот сон невозможно понять —Каждый сорванный лист, как печать,Но, как нищий, обугленный лесВ бесконечную четкость небес…И легчайшее кружево днейВсе бедней, все нежней…О, короткое зарево днейНад сгоревшею жизнью моей!
«Может быть…»
Может быть —по снегу, в исступленьибыстрый бег в проталинах полейИ последнее из считанных мгновенийверной гибели моей.Может быть, — как миг, воспоминанье,жаркий вздох и жадность до конца,и светлей холодное сияньебледных звезд у мертвого лица.Может быть —труднее бег и тише,свист, — дыхание и окровавлен рот,что ни шаг — огромнее и вышемой последний небосвод.