Чтение онлайн

— Что это за место? — Я вовсе не собиралась переходить на шепот: само так вышло.

— Здесь когда-то был ресторан. Митци вбила себе в голову переделать его во что-то вроде центра искусств: ну, знаешь, печи для обжига — для нее, театр-кафе — для меня.

Оборачиваюсь, вновь окидываю взглядом дом на сваях.

— Странный ресторан. Леке тоже оглядывается.

— Думаю, когда-то здесь был храм или святилище.

— Мать твою, Леке, да тут все, куда ни глянь, когда-то было либо храмом, либо святилищем.

Он идет себе дальше.

— Пожалуй, что и так.

— А в чем, собственно, разница?

— Разница? — бросает он через плечо.

— Между храмом и святилищем?

— По-моему, никакой разницы нет.

Последние факелы остались позади, теперь мы шагаем в полной темноте.

— Но мне казалось… — Я ускоряю шаг, догоняя своего спутника. — Мне казалось, что храмы — они буддийские, так что если видишь статую Будды, это храм, а если не видишь, но все равно похоже на священное место и благовониями пахнет, значит, это синтоистское святилище.

— Вроде того. — Голос его едва-едва пробивается сквозь тьму. — Хотя порою встречаешь святилища внутри храмов и наоборот. А почему тебя это волнует?

— Кто сказал, что меня это волнует? А не мог бы ты слегка замедлить шаг?

Леке уже остановился и даже обернулся. Ударяюсь подбородком ему в лоб.

— Сумимасэн, — говорю.

— Да ты целых три слова знаешь по-японски. — Зубы его сверкают в темноте, полупрозрачные, точно фарфоровые. — Ты смотри поосторожнее.

— Может, я уже под кайфом? — Странное покалывающее ощущение рождается в сфинктере и растекается вверх по позвоночнику, от позвонка к позвонку, словно по моей спине кто-то карабкается вверх по золотой лестнице.

— Возможно. На одних эта штука действует быстрее, чем на других, особенно по первому разу. Я-то к ней уже попривык.

Мы стоим перед гигантским деревянным цилиндром.

— Что это за хреновина?

Леке берет меня за руку и ведет за цилиндр. Открывает низкую дверцу и ныряет внутрь, втягивая меня за собою.

Слышу, как дверь за мной захлопывается. Вот теперь и впрямь темно — хоть глаз выколи: ни лунного света, ни огней большого города, ни неоновых реклам, что рикошетом отражаются от нависшего над самой землей горного облака, ни блестящих листьев, ни ненавязчиво подсвеченных поверхностей; одна лишь черная, огражденная со всех сторон ночь.

— Что это, Леке?

Он ловко уворачивается.

— Храм для ритуальных жертвоприношений девственниц-гайдзинок.

— Стало быть, мне беспокоиться не о чем. Слышу, как он расстегивает пряжку пояса, «молнию» на брюках; черная хлопчатобумажная ткань с хрустом сползает вниз по его бедрам. Внезапно он прижимается ко мне, я обвиваю его руками — могла бы обхватить и дважды. Его кожа заключает в себе неизъяснимую сладость, она — словно столь же неотъемлемая часть темноты, как сама темнота. А еще — слабый аромат свежего воска.

Он зарывается лицом мне в грудь, и мы стоим так, не двигаясь, долго, бесконечно долго. Золотая лестница достроена, протянулась от моих ягодиц до мозга; голова пылает огнем. Того и гляди расколется надвое и выплеснет свет, точно разбитая хэллоуинская тыква.

Он распахнул на мне рубашку, груди наружу, его шелковистые волосы — повсюду, точно прохладная вода струится сквозь тьму. Золото сочится вниз по шее, зажигает каждый из влажных сосков, бьет лучом из пупка точно полуночный маяк.

— Я улетаю… — шепчу я, склонившись к самому его уху.

— Ты — полет, ты — возрождение, ты — свет. Луиза, — вздыхает он, — Луиза.

Я начинаю смеяться.

— Подлиза, сырник снизу.

Он приподнимает голову, вдыхает поглубже.

— Что?

— Детская дразнилка. Или, точнее, подростковая.

— Держу пари, — его пальцы расстегивают пуговицы ширинки на моих джинсах, — держу пари, твое сексуальное пробуждение пришло рано.

Тайное становится явным.

— Ты это понял, всего-навсего прикоснувшись ко мне?

— По тому, как ты меня засасываешь. Расставляю ноги чуть шире, давая больше простора его рукам.

— Познакомься с живым смерчем, Леке. Всю свою жизнь я была ужас какой популярной девочкой, по крайней мере в темноте. Но я могу подарить столько света…

— Я это чувствую, Луиза. Жидкий свет.

— Так пей, малыш, пей до дна.

Не вставала на «мостик» со времен восьмого класса. Закрываю глаза и чувствую, как во мне разгорается зарево, с запада на восток. Во лбу открывается глаз, из него бьют лучи света. Небось выгляжу — ни дать ни взять календарь «Харе Кришна».

Теперь смеюсь заливисто, не переставая, смех пробуждается где-то внизу живота. Леке рывком заставляет меня выпрямиться; но унять смех я не в силах, точно так же, как и свет. Он потоком изливается наружу.

Тянусь к Лексу — и хватаю воздух, тянусь снова — вроде бы поймала тот самый, укушенный палец, вот только тонкие жесткие волосы курчавятся у основания да крохотные сливы болтаются в пружинистом мешочке.

Смех обрывается. Он замирает — повсюду, кроме как у меня в руке.

— Хочешь — прекратим? — шепчет он мне.

— С какой бы стати мне этого хотеть? — громко отвечаю я.

— Некоторые девушки хотят.

— Какие такие девушки?

— Западные девушки.

— Не вижу ни одной веской причины. Вот теперь Леке абсолютно недвижим.

— Ты перестала смеяться.

— Надо же когда-то и перестать. — Теперь, когда я и впрямь перестала, я этому рада. А то вполне могла бы зайти с этим своим смехом слишком далеко и не вернуться обратно, по крайней мере не в этой жизни. Как бы то ни было, довольно с меня света. Понемногу привыкаю чувствовать его в своей руке, да и он тоже пообвыкся: хрупкий стебель и внезапно сочащийся влагой цветок.

А затем — долгое и плавное вхождение в глубину, о котором все уши прожужжали.

— Все хорошо? — Ни хрена не вижу, но знаю: он вглядывается сквозь тьму в свет моих глаз.

— Все отлично. — Обнаруживаю, что могу держать его, точно самую огромную из кукол, лучший подарок девочке, могу приподнять его при помощи рук и дырки, могу подбросить его высоко в воздух и поймать, прежде чем упадет. А при этом он такой ловкач, такой искусник, раздевает меня, обнажает, сдирает слой за слоем. Счищает с меня налипшие ракушки — и вот я остаюсь наконец гладкая, ровная, хоть сейчас на воду — готова плыть по течению.