Чтение онлайн

В квартире этой не пришлось долго жить, так как мой отец вновь поступил на службу и мы переехали в казенную квартиру.

Но зиму мы всю прожили, и я серьезно принялась за уроки. Взяли мне учителем Закона Божьего протоиерея Ст. Ив. Зернова. О нем я до сих пор вспоминаю с любовью. Одухотворял он эти уроки живым словом, вливал в душу те истинно христианские чувства, которые так нужны людям. Чудною смертью умер этот пастырь церкви, у алтаря скончался он. Это было много лет спустя, когда я была замужем.

Начались и уроки русского языка, и английского, немецкого, французского и т. д. Самые любимые были уроки словесности и истории с С. А. Мерзляковой, дочерью поэта. Она удивительно интересно, увлекательно преподавала и имела громадное нравственное на меня влияние. Мыслей была она самых либеральных касательно любви.

Она всегда говорила, что раз человек искренно увлечется и полюбит, то преград нет, будь этот человек неизмеримо ниже сословием, положением и т. д. Любовь, и только она, должна все себе подчинить. Моей матери эти споры не особенно нравились, и она боялась влияния на меня Софьи Алексеевны. Под этим влиянием написала я свой рассказ «За рубежом», донельзя наивный и над которым немало смеялись мои внучки.

По-английски давала мне уроки веселая англичанка miss Chance. Теперь ей 90 лет, и в продолжение многих лет была она нашим souffre-douleur [38] . Мы над ней смеялись, устраивали всякие шалости, путали ее, и все нам прощалось. Она даже поощряла нас в наших проделках и первая хохотала над всем – не помню, чтобы она когда-нибудь обиделась. Летом жила она с нами в Железниках, и там нашим шаловливым выдумкам не было предела, особенно я отличалась этим. Зимой была miss Chance приходящей, проводила с нами несколько часов за уроками и гуляла с нами для практики языка. Гуляли мы во всякую погоду, и подолгу, любимой прогулкой был Кузнецкий Мост, где магазины, из которых любимый был большой магазин «Русские изделия», где почти все можно было найти, но не знаю, все ли было русское. Любила я магазин Готье, книжный, мы были там абонированы. Мама много занималась музыкой, она отлично играла и понимала ее. Мне дали учителя Лангера, он был строг, я его боялась и успехов не замечала. Заставлял он меня много разучивать наизусть и читать с листа, последнее я очень любила. С мама играла я в четыре руки, и это было для меня самое приятное.

В эту зиму постигло нас горе. Скончалась бабушка Делянова, которую мы так любили и которая нас так баловала. Жила она с сестрой своей Е. Я. Арапетовой в большом доме на Маросейке, и обе старушки скончались в одну неделю. Бабушке было 85 лет, сестре ее приблизительно столько же. В первый раз увидела я умершую, и хоть боялась впечатления от этого, однако вид воскового и столь милого лица совсем меня не напугал. Со смертью этих двух старушек прекратилась вся жизнь этого типичного старого дома. Наследники разделили имущество; нашей семье достались два имения, большое в Тульской губернии, впоследствии проданное, и милые Железники под Калугой, о котором я буду много говорить. Умерла бабенька 5 февраля, в день моего рождения, за четыре дня перед тем умерла ее сестра. Обе не знали о состоянии здоровья друг друга: когда они спрашивали у окружающих, то было приказано отвечать, что немного лучше. Панихиды не были слышны. У сестры бабушки был целый штат прислуги, компаньонка, или dame de Compagnie, бедная дворянка Евг. Ильинишна Пятунина, очень нас, детей, баловавшая. Жила она в уютной комнатке, где всегда было очень жарко и пахло какими-то особенными духами, смесью лампадного масла, одеколона, «монашками» (род курения) – черный столбик с одного конца зажигался и дымил. Были в этой комнате всякие безделушки, которые мы любили разглядывать. Стояли они на этажерке. Привлекала нас одна филиграновая часовня, в открытые двери ее видны были две фигурки у алтаря. Как ни придешь к Евг. Ильинишне, всегда найдешь что-либо вкусное – орехи, шепталу, яблоки, смокву и пр.

Типичной фигурой являлся еще выездной лакей бабушки Каричев, плохо бритый и довольно грязный, в засаленной ливрее. Он, когда ехал с визитами с одной из старушек, всегда напоминал, куда нужно ехать, говоря: «А мы там-то или у той-то не были».

Папа был директором Лазаревского института. Квартира большая, жили мы в нижнем этаже, спала я с сестрой Машей и вечно с ней ссорилась и спорила. Как-то прочла я в какой-то французской книжке следующее: «La Soeur est une ennemi donnee par la Nature» [39] . Это меня поразило, и этим изречением я всегда потчевала Машу, но с годами наши отношения стали самыми дружественными и длятся и теперь, когда мы живем все три врозь. Жалею, что судьба хоть к старости нас не соединит! С сестрой Ольгой, которая моложе меня почти на 8 лет, я всегда была близка. К несчастью, Катю я меньше знала. Она была замужем за Мясоедовым и прожила с ним недолго. Умерла она после родов на второй год замужества, мое искреннее убеждение, что счастья в браке она не нашла. Это было исключительно доброе, милое, слабое по воле существо. В ней было много странного, например, сильная любовь ко всем животным без разбора, будь это собака, лошадь, кошка, птица, даже мышь.

Но вернемся назад.

В эту же зиму 67-го года я очень сблизилась с двоюродными сестрами – Соней, Вавой и Лелей Хвощинскими. У них один раз в неделю был класс танцев, преподавал балетмейстер Ермолов.

Эти уроки проходили очень весело, мы обыкновенно в этот день обедали у Хвощинских. До обеда – забиралась я к ним раньше, чтобы досыта наговориться в их комнате наверху, для чего мы запирались, чтобы наши секреты никто не подслушал. Смеху и шалостям никто не мешал. Нахохотавшись досыта, Леля и я больше других выдумывали разные шутки, к 5 часам мы шли вниз к обеду, а в 7 часов являлся Ермолов. Учили нас всяким красивым танцам, «lanciers» [40] , качуче (испанский танец с кастаньетами) и др. Мазурка и качуча были мои любимые танцы и мне удавались. Из кузин я больше всех сошлась с прелестной Лелей, живой, умной, на два года моложе меня, умершей рано в Неаполе от тифа. У нее в высшей степени было то, что называется le charme [41] . Белокурая, тонкая, со слегка вздернутым носиком, смеющимися светлыми глазами, она нравилась своим веселым задором. Соня, впоследствии вышедшая замуж за Иваненко, была апатичная, добродушная натура. Она также рано умерла, оставив маленького сына, который вскоре за ней последовал, а муж ее вторично женился, на Катковой. Третья кузина, самая красивая, Вава Карнович, жива доселе, очень была несчастная в браке с Карновичем, была им покинута с многочисленной семьей, с ней я не так дружила и после ее замужества мало с ней виделась, а детей ее почти не знаю.

Моя тетка Варвара Андреевна Хвощинская была красавица в полном смысле слова, но красотой довольно грубой, русской красавицы. Дядя Николай Абрамович безумно был влюблен в свою жену и женился против воли отца, который находил, что эта партия не для него – она была дочь модистки, хотя отец был генерал. Жили Хвощинские дружно, счастливо много лет. У них было восемь дочерей, из которых почти половина умерли молодыми. Кроме старшей В. Карнович, остались еще Катя за маркизом Империале в Италии, две за Обуховыми и Перфильева. Не скажу, чтобы эти браки были из счастливых. Варвара Андреевна умерла от рака, горько оплакиваемая мужем. Дядя Николай был удивительной доброты человек, не верил в зло, характером очень напоминал мама. Он умер 90 лет уважаемый всеми, кто его знал. В молодости он много занимался музыкой, приятно играл на скрипке и даже до последних лет своей жизни старческими пальцами старался играть на этом инструменте. Часто в его доме устраивались музыкальные вечера.

В 1867 году к весне в Москву ожидался приезд царской семьи с целью познакомить цесаревну с Москвой. Принцесса Дагмар стала Марией Федоровной. К этому приезду готовились с радостью. Мама решила, что и я буду на Высочайшем выходе, хотя мне исполнилось только 16 лет. Но я была по росту совсем взрослая и принялась заблаговременно думать о своем туалете.

Назначен был день въезда. Взяли и мы окно на Тверской. Настал ожидаемый день. Майское солнце заливало улицы Москвы. Движение всюду неимоверное, тьма народу, пропускаемого всюду, экипажи придворные и др. Все нарядно, все блестит, и мне становится весело от этого шума, движения.

Отлично видна улица, и вдруг среди гула толпы раскаты могучего русского: «Ура!» Это «ура» я и в юности, и позже равнодушно слышать не могла, так же как и звуки дивного нашего гимна!

Царские экипажи длинной вереницей следовали один за другим. Шесть белых коней впряжены в золоченую карету, по бокам ее с одной стороны ехал Наследник, счастливый жених миловидной будущей нашей Царицы. Она вся в белом, с улыбкой, кланялась народу, а большие, красивые, темные глаза с любовью глядели на этот народ, который полвека спустя вонзил меч в ее материнское сердце!

Не пришлось мне быть на Выходе! Заболела я корью, сильной, но без осложнений. Мама выезжала то на балы, то на рауты и перед отъездом заходила всегда ко мне показать свой туалет. Как хороша была она и как запечатлелось особенно одно ее платье из белой легкой материи с бархатными алыми лентами в виде отделки, а на голове венок из золотых листьев! Талия была тонкая, стройная, каких теперь не найдешь, шея, постановка головы напоминали древнюю статую.

Я очень гордилась ею, и мне было так приятно слышать комплименты на ее счет. Долго сохранила она юношеский вид, и только болезнь придавала ей ту бледность, которая никогда не прошла, даже с годами, когда она значительно окрепла. После отъезда Двора и поправившись от кори, уехали мы опять в милые Железники и зажили счастливой, беззаботной жизнью. Уроки мои прекратились, только продолжали мы занятия по-английски с неизменной miss Chance. В Железниках опять устраивались всякие увеселения, поездки, живые картины. Меня нарядили ангелом с тарлатановыми крыльями в одной из картин. Были у меня закадычные друзья – две девицы Зыбины, скоро я с ними сошлась, как сходятся девочки в 16 лет. Звали их Надей и Лизой. Старшая была моих лет, милая, тихая, некрасивая и вследствие этого немного забитая в семье. Вторая, бойкая брюнетка, была годом или двумя моложе. Она всем нравилась своей резвостью, оригинальной, немного цыганской красотой. Самое приятное для меня было ехать к Зыбиным в их Азаровское и оставаться у них на ночь. Устраивались мы, девочки, втроем в одной комнате и до рассвета не могли угомониться, болтая, хохоча, выделывая всякие шутки, обливая друг друга водой, бросая подушки и творя тому подобные шалости. Засыпали под утро, и нас не могли добудиться до завтрака. Много было ягод у Зыбиных. Забравшись в малину или клубнику, мы беспощадно ее уничтожали.

Так весело, хорошо проходило лето! В жаркие дни, встав рано, бегала я на наш пруд под горой и с наслаждением погружалась в его холодную воду. Пруд этот маленький, очень железистый, вследствие чего даже из Калуги кое-кто приезжал купаться в нем для здоровья. В это время он был чистый, не заросший, как теперь, сестры Маша и Оля также купались со мной, и вытащить нас из воды было очень трудно. Отенька купалась с нами и поминутно по-немецки кричала: «Да выходите же, наконец, нет больше терпения с вами!» и т. д. Она меня выучила плавать. Веселые, с мокрыми волосами от брызгов, возвращались мы домой к утреннему чаю. День проходил незаметно. Была у меня своя верховая лошадь – красавец Али. Ездила я бойко, препятствия для меня не существовали. Али брал и барьеры, и рвы. Любила я эту лошадь почти как человека. Знала она меня, ржаньем приветствовала, когда я входила в денник с хлебом и сахаром. Сопутствовал мне старый берейтор Тимофей, бывший крепостной, отец горничной моей матери. Смотрел он на меня чуть ли не как на свою дочь, учил верховой езде, сам он прекрасно ездил, как старый военный. В Калуге в то время в ссылке проживал знаменитый Шамиль, его я только видела один раз мельком. Как-то мы, то есть мама и я, поехали к его женам, понятно, из любопытства. Старшая его жена Шуанет была симпатичная, когда-то красивая в молодости, очень милая в обхождении. Не помню других жен. Одна из них умерла в Калуге и похоронена на магометанском кладбище, откуда вид дивный на долину Оки. Когда мы приехали в дом, где жил Шамиль, он встретился нам и тотчас исчез. Я успела разглядеть только белую чалму его и большую белую бороду, которую он, говорят, раньше красил в красный цвет. Жены его были в национальных костюмах, старшая Шуанет одета была побогаче. На голове вышитая золотом шапочка и длинная вуаль, вышитая шелками. Угостили нас кофе, шербетом и всякими сластями. Уехали мы от них очень довольные, что могли проникнуть к ним. У Шамиля было два сына, которые приезжали в Калугу, старший, Казы Магомет, – суровый, жестокий, и второй, Шеффи, служивший в одном из наших полков, очень добродушный, веселый малый, с которым пришлось познакомиться. Но с кем мы часто виделись, так это с Абдурахимом – зятем Шамиля. Он воспылал к нам любовью и очень часто верхом на чудной лошади приезжал к нам в Железники. Однажды он предложил мама сопутствовать меня верхом, и мама согласилась! Я была в восторге, что вместо старика Тимофея поеду с молодым, нарядным горцем. Красив Абдурахим не был. У него было типичное смуглое лицо, черты лица неправильные, но он был замечательно ловок, ездил как все черкесы, не считаясь с препятствиями, с горы спускался с головокружительной быстротой, на галопе поднимал платок, камень и т. д. Во время наших прогулок рассказывал мне всякие страшные истории про жизнь черкесов, их набеги и, показывая свой кинжал, говорил, что не одну голову он им перерезал. Становилось даже жутко, слушая его. Но в общем это был милый, наивный малый, по-русски говорил с сильным акцентом. С грустью осенью уезжала я из Железников, даже плакала, расставаясь с милыми местами, моей уютной комнаткой внизу. Теперь эта комната – моя уборная. Сестры жили наверху с От. Ег.