Чтение онлайн

Все въ этой квартир показывало, что она недавно была отдлана заново. Блыя буквы надписи были особенно блы и очень сильно дйствовали на чувство обонянія. Наружный видъ столовъ и стульевъ (подобно наружности леди Типпинсъ) былъ слишкомъ цвтущъ, такъ что трудно было довриться ему, а ковры и ковровыя дорожки такъ и лзли зрителю прямо въ глаза необычайной выпуклостью своихъ узоровъ.

— Ну вотъ, теперь у меня хорошее настроеніе духа, — сказалъ Юджинъ. (Друзья сидли у камина другъ противъ друга). — Надюсь, что и нашъ обойщикъ чувствуетъ себя хорошо.

— Отчего бы ему и не чувствовать себя хорошо? — спросилъ Ляйтвудъ.

— Конечно, — согласился Юджинъ, немного подумавъ: — онъ вдь не посвященъ въ тайну нашихъ денежныхъ длъ, а потому и можетъ пребывать въ хорошемъ настроеніи духа.

— Мы ему заплатимъ, — сказалъ Мортимеръ.

— Заплатимъ? Неужели? — откликнулся Юджинъ съ равнодушнымъ удивленіемъ. — Ты не шутя это говоришь?

— Я намренъ заплатить, Юджинъ, по крайней мр свою часть, — проговорилъ Мортимеръ слегка обиженнымъ тономъ.

— А-а! Я тоже намренъ заплатить. Но я намренъ лишь настолько, что… что, пожалуй, и не намренъ.

— Не намренъ?

— Нтъ, я намренъ и всегда буду только намренъ и больше ничего, мой милый. А вдь это одно и то же выходить.

Пріятель Юджина, откинувшись назадъ на вольтеровскомъ кресл, внимательно посмотрлъ на него, тоже раскинувшагося въ вольтеровскомъ кресл съ вытянутыми на коврикъ ногами, и потомъ со смхомъ, который Юджинъ всегда умлъ въ немъ возбудить безъ всякаго видимаго старанія съ своей стороны, сказалъ ему:

— Какъ бы то ни было, а твои причуды много увеличили счетъ.

— Вотъ человкъ! Домашнія добродли называетъ причудами! — воскликнулъ Юджинъ, поднимая глаза къ потолку.

— Ну кому нужна, напримръ, эта биткомъ набитая всякой посудой маленькая кухня, въ которой никогда ничего не будетъ стряпаться? — спросилъ Мортимеръ.

— Любезный мой Мортимеръ. — отвчалъ его другъ, лниво приподнимая голову, чтобы взглянуть на него, — сколько разъ я теб объяснялъ, что нравственное вліяніе кухни есть дло большой важности.

— Нравственное вліяніе кухни на этого парня — воображаю! — проговорилъ со смхомъ Мортимеръ.

— Сдлай мн одолженіе, — сказалъ на это Юджинъ, вставая съ кресла съ важнымъ видомъ, — войдемъ и осмотримъ эту часть нашего хозяйства, которую ты такъ поспшно осуждаешь.

Съ этими словами онъ взялъ свчу и повелъ своего друга въ четвертую комнату ихъ квартиры, — небольшую узкую комнату, которая была очень удобно и элегантно отдлана подъ кухню.

— Смотри: вотъ миніатюрная кадушка подъ тсто; вотъ скалка, доска для рубки мяса; вотъ цлая полка глиняной посуды, кофейная мельница; вотъ полный шкапъ фаянсовой посуды: соусники, кастрюльки, ступка; вотъ вертелъ, вотъ какой-то очаровательный котелокъ и цлая оружейная палата покрышекъ на блюда. Нравственное вліяніе этихъ предметовъ на развитіе во мн домашнихъ добродтелей огромно, — не въ теб, потому что ты отптый человкъ, а во мн. Право, мн кажется, я чувствую, что во мн начинаютъ зарождаться домашнія добродтели. Сдлай мн еще одно одолженіе: войди со мной въ мою спальню… Вотъ письменный столъ — видишь? — съ длиннымъ рядомъ разгородокъ изъ краснаго дерева, по разгородк на каждую букву азбуки. Для какого употребленія предназначаются эти разгородки? А вотъ для какого. Получаю я, напримръ, вексель, скажемъ — отъ Джонса. Я тщательно надписываю его на письменномъ стол «Джонсъ» и кладу въ разгородку подъ буквою Д. Это почти то же, что росписка; во всякомъ случа столько же удовлетворительно для меня… Я очень желалъ бы, Мортимеръ, — продолжалъ Юджинъ, садясь на кровать съ видомъ философа, поучающаго ученика, — я очень желалъ бы, чтобы мой примръ побудилъ и тебя выработать въ себ привычку къ аккуратности и методичности, и чтобы нравственныя вліянія, которыми я тебя окружилъ, подйствовали на развитіе въ теб домашнихъ добродтелей.

Мортимеръ опять засмялся, проговоривъ, какъ всегда, въ такихъ случаяхъ: «Ахъ, Юджинъ, какой ты, право, чудакъ!» Но когда смхъ его затихъ, въ его лиц появилось что-то серьезное, чтобы не сказать — тревожное. Несмотря на пагубно укоренившіяся въ немъ равнодушіе и вялость, сдлавшіяся его второю натурою, онъ былъ крпко привязанъ къ своему другу. Они сдружились еще на школьной скамь, и съ той поры Мортимеръ всегда подражалъ Юджину не мене, восхищался имъ не мене и не мене любилъ его, чмъ въ т далекіе дни.

— Юджинъ, — заговорилъ онъ уже безъ улыбки, — если бъ я могъ разсчитывать увидть тебя хоть на минуту серьезнымъ, я бы попробовалъ серьезно поговорить съ тобой.

— Поговорить серьезно? — повторилъ Юджинъ. — Моральныя вліянія, я вижу, начинаютъ дйствовать… Говори.

— Хорошо, я начну, — сказалъ Мортимеръ, — хотя ты пока еще не серьезенъ.

— Въ этомъ желаніи серьезности, — проговорилъ Юджинъ съ видомъ человка, длящагося результатами долгихъ и глубокомысленныхъ размышленій, — я усматриваю благотворное вліяніе кадушки подъ тсто и кофейной мельницы. Утшительно.

— Юджинъ, — началъ опять Мортимеръ, не обративъ вниманія на это небольшое intermezzo и положивъ руку на плечо сидвшему все въ той же поз на кровати своему другу, передъ которымъ онъ теперь стоялъ, — Юджинъ, ты что-то отъ меня скрываешь.

Юджинъ взглянулъ на него, но не сказалъ ни слова.

— Все прошлое лто ты отъ меня что-то скрывалъ. Вспомни: до наступленія нашихъ лтнихъ каникулъ ты такъ мечталъ о нихъ, какъ никогда ни о чемъ не мечталъ — по крайней мр, на сколько я знаю, — съ тхъ поръ, какъ мы впервые вмст съ тобой плавали въ лодк. А когда наступили каникулы, ты и думать забылъ о лодк и безпрестанно куда-то исчезалъ. Хорошо теб было говорить, твердить мн десять, двадцать разъ, по твоей, привычк вчно шутить, которую я такъ знаю и такъ люблю, что твои отлучки вызывались боязнью, чтобъ мы съ тобой не надоли другъ другу. Но вдь само собою разумется, что очень скоро я началъ понимать, что это неспроста, что за этими отлучками что-то таится. Я не спрашиваю что, такъ какъ самъ ты молчишь, но это фактъ. Скажи, разв не правда?

— Даю теб слово, Мортимеръ, что я ничего не знаю, — отвтилъ Юджинъ посл серьезнаго молчанія, длившагося нсколько секундъ.

— Не знаешь, Юджинъ?

— Клянусь душой — не знаю. Я о самомъ себ знаю меньше, чмъ о многихъ людяхъ на свт, и опять скажу: я ничего не знаю.

— У тебя есть какой-то планъ въ голов.

— Есть планъ? Мн кажется, нтъ.

— Или по крайней мр есть какой-то предметъ, который тебя занимаетъ, чего прежде не было.

— Я, право, не могу сказать, — проговорилъ Юджинъ смущенно, покачавъ головой, и помолчавъ, чтобы собраться съ мыслями, продолжалъ: — Порой я думаю — есть, а порой думаю — нтъ. Иногда я бываю почти готовъ искать такого предмета, иногда же чувствую, что это глупо и только утомило бы меня. Нтъ, ршительно ничего не могу теб сказать. Откровенно и искренно говорю: я бы сказалъ, если бъ могъ.

Съ послднимъ словомъ онъ хлопнулъ друга рукой по плечу и, вставая съ кровати, сказалъ:

— Ты долженъ принимать своего друга такимъ, каковъ онъ есть. Ты знаешь меня, Мортимеръ. Ты знаешь, какъ я ужасно чувствителенъ къ скук. Ты знаешь, что я, сдлавшись человкомъ настолько, чтобы сознать себя воплощенной загадкой, надодалъ самъ себ чуть не до слезъ, стараясь разгадать, что я такое. Ты знаешь наконецъ, что я отказался отъ этой мысли и ршилъ больше не пытаться отгадать. Теперь самъ и посуди: какъ я могу дать отвтъ, котораго до сихъ поръ и самъ не нашелъ? Старинная дтская поговорка гласитъ: «Погадай, погадай, дитятко родное, а все-таки не отгадать теб, что это такое». Мой отвтъ пока: нтъ. Клянусь жизнью, ничего не могу теб сказать.

Въ этихъ словахъ была такая примсь правды, извстной Мортимеру о безпечномъ Юджин, что ихъ нельзя было принять за простое желаніе уклониться отъ прямого отвта. Кром того, все это было сказано съ видомъ подкупающей искренности: очевидно, для единственнаго цнимаго имъ друга Юджинъ сдлалъ исключеніе и вышелъ на этотъ разъ изъ своего обычнаго безпечнаго равнодушія ко всему.

— Пойдемъ-ка, мой милый, попробуемъ, какое дйствіе произведетъ на насъ сигара, — сказалъ Юджинъ. — Если она хоть сколько-нибудь просвтитъ меня по этому вопросу, я скажу теб все безъ утайки.