Чтение онлайн

Покуда мистеръ Веггъ, въ пылу разыгравшихся страстей, порывался исполнить свое намреніе, мистеръ Винасъ разсудилъ за благо приподнять его отъ пола, повалить и навалиться на него, ибо хорошо зналъ, что, очутившись на полу, онъ не скоро подымется на своей деревяшк. Такимъ образомъ оба друга покатились на полъ, и покуда они катались по немъ, мистеръ Боффинъ вышелъ, захлопнувъ за собой калитку.

Компаньоны дружескаго предпріятія сидли на полу, отдуваясь и тараща глаза другъ на друга, еще довольно долго посл того, какъ мистеръ Боффинъ, хлопнувъ калиткой, ушелъ. Въ слабыхъ глазкахъ Винаса и въ каждомъ рыжевато-пыльномъ волоск его взъерошенной гривы проглядывали недовріе къ Веггу и готовность вцпиться въ него при малйшемъ повод къ тому. На грубомъ лиц Вегга и во всей его палкообразной, угловатой фигур, напоминавшей нмецкую деревянную куклу, было написано дипломатическое желаніе примиренія, въ которомъ не было искренности. Оба были красны, взволнованы и помяты посл недавней схватки, а Веггъ, сверхъ того, при паденіи ударился затылкомъ объ полъ, вслдствіе чего онъ теперь потиралъ себ голову съ такимъ видомъ, какъ будто былъ въ высшей степени, и притомъ весьма непріятно, удивленъ. Оба хранили молчаніе, предоставляя другъ другу начать разговоръ.

— Товарищъ, — заговорилъ наконецъ Веггъ, — вы правы, а я виноватъ. Я забылся.

Мистеръ Винасъ многозначительно тряхнулъ волосами, видимо находя, что мистеръ Веггъ не забылъ, а скоре вспомнилъ себя, явившись въ настоящемъ своемъ вид.

— Но вдь вы въ вашей жизни, товарищъ, не знали, ни миссъ Элизабетъ, ни мистера Джорджа, ни тетушки Дженъ, ни дядюшки Паркера, — продолжалъ оправдываться мистеръ Веггъ.

Мистеръ Винасъ согласился, что онъ не зналъ этихъ высокихъ особъ, прибавивъ при этомъ, что онъ и не добивается чести такого знакомства.

— Не говорите этого, товарищъ! — горячо возразилъ ему Веггъ. — Не говорите! Вы съ ними незнакомы, и потому не можете понять, въ какое бшенство можетъ придти знавшій ихъ человкъ при одномъ вид узурпатора.

Приведя это оправданіе такимъ тономъ, какъ будто оно длало ему великую честь, мистеръ Веггъ подползъ на рукахъ къ стулу, стоявшему въ углу комнаты, и посл нсколькихъ неуклюжихъ прыжковъ сталъ наконецъ въ перпендикулярное положеніе. Мистеръ Винасъ тоже поднялся.

— Товарищъ! — возгласилъ тогда Веггъ. — Товарищъ, присядьте. Товарищъ! Какое выразительное у васъ лицо!

Мистеръ Винасъ невольно провелъ рукой по лицу и потомъ посмотрлъ себ на ладонь, какъ будто освдомляясь, не стерлось ли съ этого лица которое-нибудь изъ его выразительныхъ свойствъ.

— Потому что я отлично знаю, — замтьте это, — продолжалъ мистеръ Веггъ, отмчая свои слова указательнымъ пальцемъ, — превосходно знаю, какой вопросъ задаютъ мн въ эту минуту ваши выразительныя черты.

— Какой вопросъ? — сказалъ Винасъ.

— А вотъ какой, — отвчалъ мистеръ Веггъ съ веселой привтливостью: — зачмъ, дескать, я не сказалъ вамъ раньше, что я нашелъ кое-что? Ваше выразительное лицо говоритъ мн: «Отчего вы мн этого не сказали, какъ только я пришелъ? Зачмъ скрывали отъ меня до той минуты, когда у васъ мелькнула мысль, что мистеръ Боффинъ явился затмъ, чтобы обревизовать свои тайники?». Ваше выразительное лицо, товарищъ, говоритъ это ясне всякихъ словъ. А вотъ можете ли вы на моемъ лиц прочесть отвтъ, который я собираюсь вамъ дать?

— Нтъ, не могу, — сказалъ Винасъ.

— Такъ я и зналъ! А почему не можете? — продолжалъ съ тою же игривой откровенностью Веггъ. — Потому, что я не претендую на выразительность лица. Потому, что я хорошо знаю свои недостатки. Не вс одинаково одарены природой. Мое лицо молчитъ, но я могу отвтить словами. Какими же словами? — Вотъ какими: я хотлъ сдлать вамъ пріятный сюрп-ри-изъ.

Растянувъ такимъ образомъ съ повышеніемъ голоса послднее слово, мистеръ Веггъ потрясъ своего друга и брата за об руки и покровительственно похлопалъ его по колнямъ, какъ великодушный благодтель, не желающій, чтобы вспоминали о небольшомъ одолженіи, которое онъ, по своему исключительно счастливому положенію, имлъ возможность оказать.

— Теперь, посл моего объясненія, — продолжалъ мистеръ Веггъ, — ваше выразительное лицо спрашиваетъ только: «Что же вы нашли?» Я такъ и слышу этотъ вопросъ — поврьте слову!

— Ну, въ чемъ же дло? — спросилъ сварливо Винасъ, тщетно подождавъ продолженія. — Что жъ вы не отвчаете, коли слышите вопросъ?

— Выслушайте меня! — сказалъ Веггъ. — Къ тому я и гну. Выслушайте! Человкъ и братъ! Товарищъ, въ равной мр какъ по чувствамъ и побужденіямъ, такъ и по поступкамъ! Я нашелъ шкатулку.

— Гд?

— Выслушайте меня!.. (мистеръ Веггъ всячески старался удержать про себя, что только было возможно, и всякій разъ, какъ изъ него вытягивали признанія, прорывался лучезарнымъ, торопливымъ: «выслушайте», чтобъ отвести глаза). Въ одинъ прекрасный день, сэръ…

— Когда? — перебилъ отрывисто Винасъ.

— Н--тъ! — протянулъ мистеръ Веггъ, многозначительно, глубокомысленно и въ то же время шутливо тряся головой. — Нтъ, сэръ! Это ужъ не ваше выразительное лицо задаетъ такой вопросъ. Это вашъ голосъ говоритъ, просто голосъ… Но продолжаю. Въ одинъ прекрасный день случилось мн гулять по двору, — врне, длать обходъ, ибо, говоря словами друга нашей фамиліи, автора стихотворенія «Слу-шай!», положеннаго на музыку для дуэта:

«Погасли, какъ вы помните, мистеръ Винасъ, мсяца лучи.

„Одинъ при блеск — вы отгадаете, конечно, прежде, чмъ я успю сказать, — звздъ въ ночи.

„На батаре иль на башн боевой

«Обходитъ рундомъ часовой,

„Обходитъ часовой“.

При такихъ-то обстоятельствахъ, сэръ, случилось мн длать обходъ однажды передъ вечеромъ. Въ рукахъ у меня былъ желзный прутъ, которымъ я привыкъ разнообразить, такъ сказать, мою ученую жизнь. И вдругъ этотъ прутъ ударился о какой-то предметъ, названіемъ коего я нахожу излишнимъ утруждать вашъ умъ.

— Нтъ, это далеко не излишне. Какой предметъ? — спросилъ Винасъ сердито.

— Выслушайте меня! — О насось. Когда мой прутъ ударился о насосъ, я убдился, что насосъ былъ не только не заколоченъ, но даже имлъ подъемную крышку, а подъ крышкой что-то гремло. Такъ вотъ, товарищъ, это что-то оказалось маленькой, плоской, продолговатой шкатулкой. Нужно ли говорить, что она была досаднйшимъ образомъ легка?

— Въ ней лежали бумаги? — спросилъ Винасъ.

— Ну вотъ, теперь ваше выразительное лиц опять заговорило! — воскликнулъ Веггъ. — Да, въ ней лежала бумага — одна. Шкатулка была заперта, завязана бичевкой и запечатана, а сверху подъ бичевку былъ подсунутъ лоскутокъ пергамента съ надписью: „Мое, Джона Гармона, духовное завщаніе временно положенное на храненіе здсь“.

— Намъ нужно знать его содержаніе, — сказалъ Винасъ.

— Выслушайте меня! — перебилъ его Веггъ… — Я сказалъ то же самое и взломалъ шкатулку.

— Не побывавъ у меня? — воскликнулъ Винасъ.

— Именно, сэръ! — подтвердилъ кротко и радостно мистеръ Веггъ. — Я вижу, шутка моя удалась… Слушайте, слушайте! Затвая для васъ мой сюрпризъ, я ршилъ (какъ это легко пойметъ вашъ тонкій, здравый умъ)… я ршилъ устроить вамъ полный сюрпризъ. Очень хорошо. И вотъ, я — какъ вы уже сдлали мн честь угадать, — я заглянулъ въ документъ. Составленъ онъ правильно, засвидтельствованъ законнымъ порядкомъ и очень кратокъ. Вотъ его суть. Такъ какъ у Джона Гармона никогда не было друзей, а со своей семьей онъ былъ въ ссор, то онъ, Джонъ Гармонъ, завшаетъ своему слуг Никодиму Боффину одну изъ своихъ небольшихъ мусорныхъ кучъ, считая, что для него этого вполн достаточно; остальное же имущество передаетъ въ казну.