Наше преступление
Шрифт:
В Петербурге у отца как-то произошло столкновение с Распутиным. Время его можно установить по воспоминаниям Гр. Коковцева, в своих воспоминаниях несколько перевравшего этот эпизод. Граф подхватил ходившую по Петербургу сплетню, что Распутина монахи заманили в подворье и хотели там оскопить, но он вырвался и убежал. В действительности же его никто не заманивал и оскоплять не собирался, а Епископ Гермоген пытался уговорить Распутина больше не бывать при Дворе.
Не буду останавливаться на подробностях этого случая, но известно, что за попытки бороться с влиянием Распутина, Епископ Гермоген навлек на себя немилость Императрицы Александры Федоровны и был сослан в Жировицкий (или Жеровицкий) монастырь. После революции он скончался мученически, если не ошибаюсь, – в Тобольске: большевики привязали его к пароходному колесу и таким способом утопили.
Отец давно знал Владыку, глубоко чтил его и считал если не святым, то праведником. В его честь мой младший брат был назван Гермогеном, и Епископ был его крестным отцом. Этот брат, по образованию абсольвент Философского Факультета Белградского Университета, под конец II Мировой войны был преподавателем русского языка и истории в красновской казачьей офицерской школе в Италии. Выдан союзниками большевикам в Льенце и 10 лет проработал подобно Ивану Денисовичу. По отбытии срока был «освобожден» и служил в Отделении Академии наук в Якутске, где и скончался от кровоизлияния в мозг, не достигнув пятидесятилетнего возраста. Было ли существование в Якутске пребыванием «В круге первом», я не знаю, но предполагаю, что вся подсоветская жизнь, в разных степенях, проникнута адским духом.
Пропустил упомянуть немаловажную подробность: перед смертью отец сжег все рукописи...
Ваш постоянный богомолец, недостойный диакон Святослав Родионов. 4/17 февраля 1978 г.»
Еще раз повторю: я не литературовед. Но готовя к печати свои публикации, не могла не учесть и не впитать в себя, в свое мировоззрение ряд серьезных работ, книг, дискуссионных статей в журналах и газетах, подвергающих сомнению авторство Шолохова. Уже тогда, в 1993 году, когда в «Огоньке» № 17 мне удалось опубликовать треть собранного материала, я поняла: даже частичное знакомство с литературным и журналистским творчеством Ивана Александровича Родионова позволяло ответить на некоторые вопросы исследователей (в частности, историка и писателя Роя Медведева): кто из писателей начала века был озабочен темой жизни казачества и его судеб в войне и революции, какие обстоятельства могли способствовать появлению такого произведения на свет и, наконец, кто из писателей той эпохи мог быть вероятным автором этого романа?
По моему убеждению, таким писателем по ряду признаков мог быть Иван Александрович Родионов. Не говоря уже о чести литературных имен Ивана Днипровского и Марии Пилинской, свидетельствам которых трудно не верить; хочу напомнить читателю о близком знакомстве Родионова с жизнью станичников, с одной стороны, и с жизнью столичных городов Москвы и Петербурга, – с другой; о его казачьем происхождении и высокой образованности, глубоко народнических взглядах, так импонировавших Льву Толстому, о непосредственном участии в войне 1914–1917 годов. И роман «Наше преступление», и газетная деятельность писателя и публициста выявляют в нем глубокий патриотизм россиянина, неприятие революции, отчаянные призывы предотвратить надвигающуюся катастрофу.
Очень обрадовало меня то, что в работе «Стремя “Тихого Дона”» неизвестного поначалу исследователя, скрывшегося под псевдонимом Д*, я нашла много выводов, стыкующихся с моими. Как выяснилось впоследствии, автором этой работы была петербургский литературовед Ирина Николаевна Медведева-Томашевская. Предисловие к анализу романа «Тихий Дон», как известно, написал Александр Исаевич Солженицын, озаглавив его «Невырванная тайна». В «Стремени “Тихого Дона”» проведена глубокая литературоведческая экспертиза, доказывающая на многочисленных примерах наличие двух (по крайней мере –Г.С.) совершенно различных, сосуществующих авторских начал. «Эталон для отслойки одного от другого устанавливается по первым двум книгам романа, которые в целом принадлежат перу автора-создателя эпопеи... Если говорить о духовной сути эпопеи, то здесь наличие несколько расплывчатого, но высокого гуманизма и народолюбия, которые характерны для русской интеллигенции и русской литературы 1890–1910 годов... Для сочиненного «соавтором» прежде всего характерна полная независимоcть от авторского поэтического замысла-образа... Здесь нет поэтики, а есть лишь отправная, голая политическая формула, из которой исходит «соавтор» в своих сюжетах и характеристиках. Эта формула (великие идеи коммунизма в России должны уничтожить косный сепаративизм) прямо противоположна мыслям автора-создателя». И далее: «В той мере, в какой автор является художником, – «соавтор» – публицистом-агитатором» («Стремя “Тихого Дона”», Париж, изд-во «Имка-пресс», 1974, с. 15–17).
Именно таким представлялся мне процесс «написания» Шолоховым «Тихого Дона» с использованием мощного готового и существовавшего до него литературного источника, что признает и кандидат психологических наук Виталий Батов в брошюре «Другому как понять тебя» (М.,: «Знание», 1991) – подписная научно-популярная серия «Знак вопроса» № 11. Автор брошюры придерживается (правда, не без колебаний) такой точки зрения: если автор «Тихого Дона» – Шолохов, то при условии, что «сам он стал продуктом, формирующего влияния какого-то (Sic! –Г.С.) мощного культурно-исторического источника» (стр. 38 брошюры).
И Александр Исаевич Солженицын, и Ирина Николаевна Медведева-Томашевская считали наиболее вероятным претендентом на авторство «Тихого Дона» донского писателя Федора Дмитриевича Крюкова. Казалось бы, чего спорить, вопрос ясен и закрыт (по крайней мере, для меня) такими авторитетами, если бы не один абзац из биографической и литературной справки о Ф.Д. Крюкове в конце «Стремени» (с. 192), написанной также А.И. Солженицыным.
«...не могу абсолютно уверенно исключить, что – был, жил, никогда публично не проявленный , оставшийся всем неизвестен, в Гражданскую войну расцветший и вослед за ней погибший еще один донской литературный гений (кроме Крюкова –Г.С.): 1920 – 22 годы были годами сплошного уничтожения воевавших по ту сторону». То есть речь шла о признании еще одного писателя из казаков, могущего быть автором «Тихого Дона». И потому слова эти вызвали желание доверить мою версию, с немногочисленными, правда, на конец 1990 года данными, прежде всего Александру Исаевичу. Тем более, что уже в упомянутом предисловии к публикации книги Д* содержался прямой призыв писателя, обращенный к тем, кто желал бы помочь в исследовании авторства «Тихого Дона». И я дерзнула отправить письмо в США, в штат Вермонт, самому Солженицыну. Спустя некоторое время представитель писателя в СССР Вадим Михайлович Борисов, заместитель редактора «Нового мира» сообщил мне, что письмо получено, прочитано с интересом и принято к сведению.
«Мы непременно поможем вам, – сказал тогда Вадим Михайлович, – создадим комиссию: дело ведь чрезвычайно важное», – и попросил оставить в редакции копию письма Александру Исаевичу.
Но после нескольких звонков и личных встреч в редакции «Нового мира» я поняла, что надежды на помощников тщетны, и пройтись по всем этапам этой версии от начала до конца придется мне самой. Так я и поступила, начав в 1991 году, и продолжаю до сих пор.
Приятной неожиданностью для меня оказалась статья в «Независимой газете» от 5 мая 1991 года под заголовком «Шолохов или Крюков: “за” и “против”». В ней я нашла мнение ряда серьезных исследователей, сомневающихся в авторстве Крюкова. И не только в связи с компьютерным анализом скандинавских специалистов, как известно, не подтвердивших стилистическую схожесть «Тихого Дона» с произведениями Крюкова. Важно другое. В статье поддерживалась и развивалась солженицынская мысль о том, что был, жил, никогда не проявленный (к счастью, по нашей версии, это оказалось не так), в гражданскую войну расцветший (даже ранее, накануне I-й мировой, и уже в 1909 году отмеченный вниманием Толстого) и вслед за ней погибший (здесь, кстати, тоже появились кое-какие сомнения) еще один донской литературный гений (этот колоссальный редактор «Армейского вестника», по характеристике Ивана Днипровского, последователь яснополянского мудреца).
Не стану детально разбирать, а тем более оспаривать версию о Крюкове – это дело специалистов-литературоведов. Хотя, на мой взгляд, параллелей в жизни и творчестве Крюкова и Родионова, действительно, много: оба из казаков, оба жили в Петербурге, оба были связаны с литературой, причем удостоились высокого покровительства со стороны великих русских писателей: Короленко и его «Русского богатства» (Крюков) и Толстого и суворинского «Нового времени» (Родионов). Оба участвуют в I-й мировой войне, а затем в Донском освободительном движении.
Но есть и различия и, как мне кажется, существенные. Богатые архивные источники, на которые, по мнению приверженцев Крюкова, он опирался, появились в печати в начале 20-х годов, то есть уже после смерти Крюкова. Что же касается Родионова, то, как уже отмечалось выше, архивы ему были не нужны: военная история России творилась на глазах каждодневно и не без его прямого участия. Подтверждение мысли об эпизодичности приездов Крюкова на фронт я нашла также в статье Ф. Бирюкова в «Вопросах литературы» № 2 за 1991 год. Но об этом чуть позже.
Все та же статья в «Независимой газете» за подписью Аллы Шевелкиной оспаривает и литературные достоинства Крюкова. «Там, где Крюков дает набор невыразительных клише, автор «Тихого Дона» ограничивается короткой и эффектной метафорой». (В данном утверждении профессор Принстонского университета Герман Ермолаев, чье мнение приводится в статье, под именем Автора подразумевает Шолохова. Но для меня здесь важно другое: версия о Крюкове, наиболее серьезном конкуренте Родионова, небезупречна и уязвима не только на мой взгляд, но и по мысли признанных специалистов-шолоховедов).