Чтение онлайн

Конечно, ходъ всякаго новаго учрежденiя, пока духъ его не вошолъ въ плоть и кровь цлаго общества, не можетъ не сопровождаться самыми разнохарактерными чертами, зависящими отъ личныхъ свойствъ дятелей, образовавшихся подъ влiянiемъ иныхъ, прежнихъ учрежденiй. Мы прочитали напримръ два частные случая о мировыхъ посредникахъ, и — посмотрите, какъ не подходятъ они подъ то понятiе, которое мы уже успли составить вообще о мировыхъ посредникахъ.

Мировой посредникъ одоевскаго узда (тульской губ.) Мочалкинъ послалъ повстку управляющему имнiемъ г-жи Воейковой, московскому мщанину Гейтману; а Гейтманъ, вмсто исполненiя по повстк, позволилъ себ сдлать на ней собственноручную надпись: "Я никому не позволю обращаться со мною на ты, а потому прошу впредь быть повжливе." Объ этомъ поступк посредникъ выразился, что "такого рода дерзость лица податного состоянiя, неизъятаго отъ тлеснаго наказанiя, поставила его, посредника, въ необходимость обратить серьозное вниманiе начальника губернiи на этого человка и просить, чтобы положить ршительный предлъ беззаконному произволу Гейтмана, въ убжденiи собственно того, дабы не ослабить власть, предоставленную мировымъ учрежденiямъ и тмъ исполнить высочайшую волю…" И это дло дошло до губернскаго присутствiя, которое разсудило такъ: "Настоящее представленiе возбуждаетъ вопросъ: точно ли составляетъ дерзость, какъ заключаетъ Мочалкинъ, отвтъ на его повстк управляющаго Гейтмана слдующаго содержанiя: "я никому не позволю обращаться со мною на ты, а потому прошу впредь быть повжливе". Усматривая изъ упомянутой повстки, что посредникъ, относясь къ Гейтману, употребляетъ слова: "тобою, тебя", губернское присутствiе находитъ, что Гейтманъ совершенно вправ былъ протестовать противъ такого способа выраженiй и что самый протестъ его, будучи написанъ въ приличной форм, не заключаетъ въ себ ни малйшей дерзости. О чемъ увдомить мирового посредника и указать на образецъ повстки, приложенный къ 32 ст. "Наказа судебнымъ слдователямъ", гд безъ различiя званiй введено употреблять слово "вы".

Здсь чрезвычайно замтно, что духъ новаго учрежденiя не проникъ въ сознанiе мирового посредника, не усвоенъ и даже не понятъ имъ… Мы боимся впрочемъ, не слишкомъ ли прямо выражаемъ такую смлую мысль; да чтоже длать, если это такъ бросается въ глаза! Замтно оно изъ того, что посредникъ такъ боится за власть, дарованную мировымъ учрежденiямъ, считая необходимымъ поддерживать эту власть еще другою властью. Какъ-то невольно думается, что г. Мочалкинъ ниразу не далъ себ отчета, ни даже вопроса: почему его должности дано названiе "мировой посредникъ" и почему учрежденiя, къ составу которыхъ онъ принадлежитъ, названы "мировыми"…

А вотъ другой однородный случай. Въ калужской губернiи мировой посредникъ Арсеньевъ, прозжая изъ Боровска въ с. Уваровское, "былъ нкоторое время задержанъ въ дорог хавшимъ впереди его человкомъ", — какъ открылось впослдствiи, дьякономъ села адуевскаго, медынскаго узда, Никитою Васильевымъ, "который сталъ посреди дороги, сдержавъ лошадь, и на вопросъ посредника не отвтилъ ему, кто онъ". Посл такого "неприличiя и неизъявленiя должнаго уваженiя къ лицу мирового посредника", г. Арсеньевъ приказалъ волостному старшин и сельскому старост представить къ себ Васильева для разбора. По представленiи къ посреднику дьякона, онъ (дьяконъ) былъ пьянъ, такъ что "съ дерзостью отвчалъ на вопросы посредника и лзъ близко къ столу". Посредникъ присудилъ дьякона оштрафовать тремя рублями въ пользу собранныхъ для поврки грамотъ крестьянъ, которые, за происходившимъ разбирательствомъ поступка дьякона, оставались въ ожиданiи около пяти часовъ времени, а "за оскорбленiе лица мирового посредника и волостного старшины — предать суду"… Губернское присутствiе, до котораго къ счастью дошло и это дло, постановило: "прекратить возникшее по сему дло, какъ неправильно начатое, и увдомить объ этомъ г. Арсеньева".

Редакцiя газеты "Мировой Посредникъ", расказавъ этотъ случай, прибавляетъ: "Съ грустнымъ изумленiемъ останавливаемся мы на этомъ факт мирового самоуправства, — факт, въ которомъ не видимъ злоупотребленiя власти, потомучто въ настоящемъ случа мировой посредникъ вовсе не имлъ ея, — но видимъ только тупое непониманье той благотворной идеи, которой пожелалъ служить г. Арсеньевъ… Грустно думать, что въ мировой сред встрчаются такiе люди, которые какъ-видно добиваются того, чтобы при звон ихъ колокольчика и бубенчиковъ прозжiе съ боязливою торопливостью сворачивали съ дороги и чтобъ они, смотря вслдъ на промелькнувшаго мимо ихъ господина, не безъ должнаго къ нему уваженiя говорили: "вишь, мировой прохалъ!"

Но — позвольте! Пересказывая эти случаи, мы нкоторымъ образомъ вдаемся въ область обличительную… Кстати ли это и вовремя ли? Г. Булкинъ въ "Московскихъ Вдомостяхъ" (№ 133 и 136) и сама редакцiя "Вдомостей", разсматривая послднiя произведенiя г. Щедрина, утверждаютъ, что тотъ родъ литературы, которому онъ продолжаетъ служить, нын утрачиваетъ свою прежнюю привлекательность — "и слава-богу!" прибавляетъ редакцiя. Г. Булкинъ вспоминаетъ, что въ 1859 году "въ самый развалъ обличительной литературы", покойный Хомяковъ, привтствуя ея появленiе, "указывалъ на ту границу ея правъ, переходъ за которую называлъ отвратительною клеветою и гнусною сплетнею". Но г. Булкину кажется еще, что кром границы, указанной Хомяковымъ, для обличительной литературы "должна существовать другая граница — во времени, граница, переходъ за которую нетолько обезсиливаетъ ее, нетолько препятствуетъ ей къ достиженiю настоящихъ цлей, но длаетъ даже ее вредною". Редакцiя "Вдомостей" длаетъ правда оговорку, что она собственно вступается за искуство, которое страдаетъ отъ исключительно-обличительнаго направленiя, и не распространяетъ мысли о несвоевременности обличительнаго рода на журнальныхъ кореспондентовъ, которые "длаютъ свое доброе и полезное дло".

Намъ съ своей стороны кажется, что искуство, подъ рукой истиннаго художника, не пострадаетъ ни отъ обличительнаго, ни отъ какого другого направленiя; оно страдаетъ только тогда, когда бездарность, набравши напримръ изъ неумытой дйствительности матерьяловъ для обличенiя, возьмется лпить изъ нихъ художественное произведенiе. Примровъ такого незаконнаго посягательства на искуство много, и много о нихъ было говорено. Но говорить то-же по поводу послднихъ произведенiй г. Щедрина — значитъ не признавать его художникомъ. Этого пункта касаться здсь не мсто, да едвали и имли его въ виду г. Булкинъ и редакцiя "Московскихъ Вдомостей". Оно такъ только вышло у нихъ…

Но можно немного иначе смотрть на предполагаемую несвоевременность обличенiй. Когда-то, "въ самый развалъ обличительной литературы", мы думали, что этотъ родъ, выработываясь постепенно, получитъ современемъ боле строгiя, даже боле грозныя свойства, получитъ силу удара, отъ котораго будетъ распадаться и исчезать зло… Теперь выходитъ какъ-будто наоборотъ: удары, наносимые обличенiями, начинаютъ терять свою силу; къ нимъ какъ-будто притерплись; псня эта прислушалась, напвъ ея пошлетъ. Произвела ли она хотя въ свое время надлежащее дйствiе? сослужила ли она истинную, существенную службу? принесла ли прочный, долговчный плодъ? Ужасно трудно ршить этотъ вопросъ. Но еслибы пришлось отвтить на него отрицательно, от мы стали бы объяснять такое печальное явленiе съ двухъ сторонъ. Съ одной тмъ, что общественное зло всегда бываетъ такъ устойчиво, что въ три-четыре года можно произвесть въ немъ только малую, едва примтную для глаза разшатку, а ужь никакъ не свалить его окончательно. Съ другой стороны — въ голос нашихъ обличителей, за немногими можетъ-быть исключенiями, едвали звучала сердечная струна. Невыходя изъ глубины души, эти звуки и не западали глубоко въ душу; они только раздражали любопытство, только забавляли насъ своею рзкостью. Рзкiя слова прибились и потеряли свою силу. Наконецъ наши журнальные кореспонденты… чт`o сказать о нихъ? Если одни длали и "длаютъ свое доброе и полезное дло", то другiе, сказать по правд, нердко переходятъ за границу, указанную покойнымъ Хомяковымъ, впадая въ "гнусную сплетню". Это выраженiе Хомякова; мы пожалуй сплетню и не назвали бы «гнусною», но пошлою и недостойною общественнаго вниманiя — назовемъ. Кром того она вредна: она подрываетъ кредитъ обличителей, ослабляетъ вру въ нихъ, лишаетъ ихъ общаго уваженiя. Не потрудитесь ли напримръ заглянуть въ 24 No «Искры» и пробжать тамъ статейку, подъ заглавiемъ: "Новое открытiе изъ мiра естественныхъ наукъ". Чт'o вы узнаете изъ этой статейки? Узнаете, что въ Россiи есть кто-то — человкъ вертлявый, чрезвычайно подвижный, разсянный, неумющiй останавливаться долго ни на какомъ предмет, - человкъ, въ которомъ эти свойства доходятъ до странности, до чудачества. И только? Нтъ, позвольте: еще узнаете вы, что есть другой человкъ, которому вертлявый господинъ чмъ-то досадилъ, и ршился этотъ другой человкъ въ досужiй часъ написать про вертляваго статейку, въ которой назвалъ его за означенныя свойства не человкомъ, а "новооткрытымъ животнымъ"… Больше этого изъ статьи уже ршительно ничего не узнаете. И эту статейку, которую пожалуй можно было бы въ рукописи прочитать въ прiятельскомъ кружк, знающемъ вертляваго господина, и потомъ бросить въ печку, какъ ни на что больше негодную, — эту статейку досужiй авторъ послалъ въ «Искру», въ качеств статьи обличительной, и «Искра» обнародовала интересную новость о существованiи вертляваго господина, занявши ею почти три столбца! Такъ какъ побужденiе, съ которымъ написана статейка, проглядываетъ въ ней очень явно, то она, признаемся, возбуждаетъ въ насъ… одно негодованiе…

И вотъ холодемъ мы къ голосу обличителей, и говоримъ: пора намъ перестать глумиться!.. Ну, пора такъ пора; не будемъ глумиться. Нельзя же однако забыть, что за рзкими рчами обличителей стоятъ иногда факты, заключающiе въ себ человческiя страданiя; что "сквозь видный мiру смхъ" чуются иногда "незримыя, невдомыя ему слезы"… Чт'o вы будете длать съ этими фактами, когда они поднимаются и поражаютъ васъ? Конечно не глумиться, — они и не вызываютъ глумленiя; а все же пройти мимо ихъ равнодушно невозможно… Чтобы помирить васъ сколько-нибудь съ дальнйшимъ существованiемъ обличенiй, мы намрены расказать небольшое приключенiе, расказанное намъ на дняхъ довольно драматично однимъ юнымъ господиномъ изъ породы петербургскихъ нахлбниковъ, т. е. нанимающихъ у хозяйки-вдовы квартиру со столомъ и прислугою. Это краткая, но выразительная исторiйка, случившаяся съ живущею у хозяйки кухаркою. Былъ у этой кухарки мужъ, нжно ею любимый… Мы общались не глумиться, и потому вы не улыбнитесь при этихъ послднихъ словахъ: они сказаны серьозно. Да и почему-жъ рабочему человку не быть нжно-любимымъ женою-кухаркой?..

"Захворалъ мужъ (говорилъ нашъ расказчикъ-нахлбникъ), и очень захворалъ. Онъ видите ли съ весны все караулилъ какую-то хозяйскую лодку на Нев у Тучкова моста; недли дв ноги у него не просыхали…

"— Чай ноги-то у тебя зябнутъ, Иванушка? спрашивала его жена.

"— Зябнутъ, Агафьюшка, да чт`o за бда? Поноютъ, поноютъ, — да и перестанутъ.

"Ныли, ныли его ноги, да и стали пухнуть, стали сильно болть; а онъ все караулитъ лодку, — и тогда только, когда уже моченьки его не стало, пошолъ скрпя сердце въ больницу. Болзнь приключилась ему не легкая: ноги вздулись и стали какъ стеклянныя; показались на нихъ подозрительныя пятна… Положили его въ скорбутную палату: болзнь, говорятъ, цынготнаго свойства. Жена ходила навщать его. Все примачиваютъ, говоритъ, ноги уксусомъ, да что-то нтъ легче; знать ужь онъ больно застудилъ ихъ. Потомъ говорила она, что и самъ больной какъ-будто сталъ пухнуть… Разъ какъ-то посл обда сижу я у себя въ углу; вдругъ слышу за перегородкой разговоръ, начавшiйся крикомъ:

"— Охъ, батюшки! Охъ, родные мои!

"— Что такое? Что такое?

"— Умеръ, батюшки! мужъ-то мой умеръ!.. Охъ!

"— Иди же, Агафьюшка, иди къ нему скоре.

"— Иду, голубушка моя, иду… Охъ! послышалось уже за дверью, и все замолкло.

"Часа черезъ два воротилась расплаканная Агафья.

"— Ну что?

"— Что? лежитъ какъ живой. Плакала-сь я… Тамъ, говоритъ, всхъ ржутъ, анатомируютъ то-есть. Просила фельшера… Можно, говоритъ, попросить главнаго доктора… Дала ему полтора цлковыхъ; общался попросить, чтобъ позволили не рзать… Завтра велли приходить; незнаю чт'o будетъ.

"На другой день съ ранняго утра исчезла Агафья и часамъ къ одинадцати воротилась встревоженная.

"— Что, Агафья?

"— Ну, батюшка! Настрадалась я эти часы. Душу мою всю выломило! Пришла, а ужь его нтъ въ покойницкой-то: унесли туда, наверхъ, гд ржутъ. А фельшеръ тутъ такъ и юлитъ около меня, и глаза у него бгаютъ. Дай, говоритъ, еще, такъ упрошу, а то вотъ… Повелъ онъ меня наверхъ. — Твой, говоритъ, покойникъ? — Мой, говорю. — Узнала? — Еще бы не узнать! — Ну вотъ, говоритъ… А покойникъ лежитъ на стол такомъ особенномъ, — на чемъ ржутъ-то… Взялъ онъ, этотъ фельшеръ, ножи, и такъ-то вертитъ ими предо мной, — чтобы устрашить-то меня. Вижу я, что онъ меня обманываетъ, и говорю: Нтъ ужь, батюшка, чмъ могла, я благодарила васъ, а больше не могу. Если, говорю, у васъ точно такое положенiе, чтобы всякаго рзать, то мои деньги, я знаю, не помогутъ; а деньги наши трудовыя: бросать ихъ задаромъ не слдуетъ, да и брать ихъ задаромъ всякому человку гршно… А я вамъ вотъ что скажу: если вы, говорю, точно можете это дло мн сдлать, то… какъ богъ-святъ! какъ только вывезутъ покойника изъ больницы, дамъ вамъ еще полтора целковыхъ. А прежде того ничего не дамъ. — Ну, какъ хочешь, говоритъ. Тутъ его позвали куда-то; онъ убжалъ. Я ждала-ждала, — нейдетъ. Положила тамъ халатъ, рубашку и все, чтобы одть покойника; сказала солдатику, что вотъ тутъ все, гробъ у меня готовъ, и дроги… Пусть длаютъ какъ хотятъ.