Чтение онлайн

Через какое-то время он понял, что может перестать плакать. Он чувствовал себя человеком, которого разрубили быстро вращающиеся мечи. Он чувствовал себя человеком, которого разрубили мечом, но он выжил. Женщина, державшая Попельку за руку, когда та испустила последний вздох, и приведшая ее ребенка в этот мир, сидела рядом с ним на корточках.

– Кажется, я так и не представилась тебе, – сказала она. – Я – Александра фон Лангенфель. А это мой муж – Вацлав фон Лангенфель.

Мужчина с копной рыжих волос, в которых поблескивала седина, кивнул ему.

Франтишек Бильянова словно со стороны услышал свой неуверенный голос:

– Ребенок… Господи, ребенок… Что я могу ему дать? Какое будущее у него здесь? Малышка заслуживает мать, отца… Я не справлюсь. Слишком многое в ней напоминает мне о Попельке. Я никогда не смогу вести себя с ней естественно. О боже… Это разобьет мне сердце, если я отдам ее, но если она останется, это когда-нибудь разобьет сердце ей! Я хочу, чтобы кто-нибудь позаботился о ней…

Александра фон Лангенфель и ее муж переглянулись.

– Об этом мы и хотели с тобой поговорить, – призналась она. – Франа… как зовут малышку?

– Я однажды услышал кое о чем, – заикаясь, признался Франтишек Бильянова, – о стране… там, в Новом Свете… куда уходят те, кто хочет оставить за спиной прошлое и начать все заново. Она называется… она называется… Виргиния. Я окрестил малышку Виргинией.

Александра и Вацлав снова переглянулись. Александра опять заплакала.

– Виргиния, – повторила она. – Виргиния. – Она медленно кивнула. Франтишек почувствовал, как она сжала ему руку. – Вот так в любом конце скрывается новое начало.

Что еще можно написать о войне, об ужасах которой уже столько всего сказали другие – начиная с непосредственных участников, таких как Петер Гагендорф и Ганс Якоб фон Гриммельсгаузен, и заканчивая Рикардой Хух, чей фундаментальный исторический труд о Тридцатилетней войне до сих пор не имеет себе равных? О вооруженном конфликте, который продолжался в течение периода, равного средней продолжительности жизни, с невероятным цинизмом велся главнокомандующими под девизом «война войн/ кормит» и в результате поглотил почти всех протагонистов. Войны – это катастрофы, а вовсе не природные катаклизмы. Они создаются людьми. Поэтому рассказывать историю о войне можно только с точки зрения людей, принимавших в ней участие.

Когда я писал «Кодекс Люцифера», я даже не догадывался, что история Codex Gigas растянется на целых три книги. Но потом я понял, что последний том трилогии следует посвятить окончанию Тридцатилетней войны. Эта драматургическая необходимость, как я считаю, основана, во-первых, на том, что один из ключевых годов для Codex Gigas – год 1648-й; во-вторых, на самой структуре моей истории: ее первая часть связана с любовью, вторая – с верой, а третья – с надеждой. Когда еще человек так нуждается в надежде, как не в конце войны? Итак, я занялся этим ужасным временем. Крохотную частицу того, что я извлек из чтения и многих бесед с историками и архивариусами, вы смогли прочесть на страницах, предшествующих данному послесловию. Верьте мне, когда я говорю вам, что изображенные в книге ужасы – вовсе не выдумка. Когда речь заходит о Тридцатилетней войне, никакой писатель не может выдумать такие низости, которые совершались на самом деле. О любом, кто бы написал историю, в которой люди из фанатичного суеверия сжигают невинных женщин и детей на костре из их городов, в то время как осаждающие расстреливают городские стены, разбивая их на куски, сказали бы, что он просто гонится за эффектом. И тем не менее все именно так и происходило.

В центре «Наследницы Кодекса Люцифера» стоят процессы против ведьм в Вюрцбурге, происходившие в 1623–1631 годах. Позвольте мне коротко процитировать книгу Geschichte der Hexenprozesse («История процессов над ведьмами») Ганса-Юргена Вольфа: «С неслыханной жестокостью Адольф фон Эренберг, архиепископ Вюрцбурга, приказывает вершить суд над детьми и подростками. (…) Массовым казням подвергались дети семи, двенадцати и четырнадцати лет». Список в Bibliotheca sive acta et scripta magica [90] дает подробное описание жертв. Дословно там сообщается – аккуратно выведенное в рубриках между «Первым сожжением» и «Девяносто девятым сожжением» – следующее: «Иноземная девочка 12 лет. Иноземная девочка 9 или 10 лет. Младшая, ее сестра. (…) Сын Давида Кротена, 12 лет, в другой школе. Двое сыновей княжеской кухарки, один 14 лет, другой 10 лет, из первой школы. Десять мальчиков в больнице. Малолетний сын фогта городского совета». Перечень датирован 16 февраля 1629 г. и заканчивается горделивым примечанием: «До сего момента, однако, совершено еще много разных сожжений». Общее число убитых людей в сфере ответственности Адольфа фон Эренберга (я сознательно избегаю термина «казнь»), согласно источникам, составляет около девятисот; только смерть архиепископа и захват Вюрцбурга королем Густавом-Адольфом в 1631 году положили конец безумию. На тот случай, если вы считаете, что я вставил в роман печи для сжигания, чтобы тем самым провести аналогию с новейшей историей Германии, – к сожалению, вы ошибаетесь…

Процессы над ведьмами, проходившие в то же время при режиме Иоганна Георга Фрайгера фон Дорнхайма, архиепископа Бамберга, характеризовались аналогичной жестокостью. Цитата из биографическо-библиографического церковного словаря: «Бамберг стал синонимом пытки. Даже на пути на казнь осужденных «ведьм» все еще пытали. Некоторым перед самым восхождением на костер отрубали правую руку или в грудь вонзали раскаленные железные иглы». Так как архиепископ присваивал имущество убитых и одновременно использовал сожжения для того, чтобы не допустить появления политической оппозиции, можно понять Александру, которая не знает, кого из двух – архиепископа Вюрцбургского или Бамбергского – она считает более отвратительным. Вместе с тем количество жертв епископа Бамбергского не дотягивает до совсем уж головокружительного количества жертв его Вюрцбургского коллеги; впрочем, на его совести также три сотни невинных, замученных до смерти людей. Его смерть в изгнании я изобразил совершенно правдиво.

В качестве примера, представляющего все отдельные судьбы, которым не нашлось места в моей истории, я привел смерть Анны Моргин и смерть девочки в Пльзене.

Описание процесса и казни Анны Моргин взяты из проповеди покаяния Клеменса фон Бургхаузена, опубликованной в Ротенбургском ежегоднике по истории церкви в 2001 году. Я позволил себе некоторую свободу, адаптируя эту трагедию для «Наследницы Кодекса Люцифера»; настоящая Анна Моргин умерла ужасной смертью в городе Филлинген в 1641 году, а ее возлюбленный Каспар не был предателем, каким я его изобразил, а был убит так же, как и сама Анна. В исторической реальности Анне не удалось совершить недолгий побег из сетей правосудия. В остальном я правдиво описал обстоятельства процесса над ней и ее конца. До сегодняшнего дня вопрос о мнимой смерти Анны – сначала в тюрьме, а затем после первой попытки сжечь ее – все еще не раскрыт. Сама Анна также не могла сделать приведенного в романе заявления; в протоколах судебных заседаний мы находим описание чего-то вроде околосмертных переживаний, в которых Анну за ее отказ покаяться сурово порицают Бог, Иисус Христос и Матерь Божья Мария и приказывают ей вернуться в свое тело и исповедаться в колдовстве; тогда над ее душой смилостивятся. Это тем более потрясающе, что мы знаем: Анна была совершенно невиновна. Эта запись протокола вдохновила меня на описание измены Каспара своей бывшей соратнице.

История девочки в Пльзене основана на эпизоде в книге Рикарды Хух «Тридцатилетняя война». На самом деле она произошла в Аахене в 1649 году и, вероятно, берет свое начало в судебном убийстве 13-летней дочери вагантов, о котором также упоминает Ганс Зимонс в своей книге Hexenwahn im Grenzland Aachen («Иллюзия ведовства в пограничной области Аахен»).

Любители литературы о Тридцатилетней войне наверняка заметили, что я не единожды использовал цитаты, взятые из этих запасов. Разумеется, пролог, а также описание отца Сильвиколы как крестьянского мальчика основываются на первых главах романа «Симплициссимус» Ганса Якоба Кристоффеля Гриммельсгаузена, до момента спасения героя отшельником, хотя Гриммельсгаузен использовал другую драматургию. Это мой личный поклон сильнейшему из всех романов о Тридцатилетней войне.

Приключения Александры в Пльзене тоже соответствуют описанию в уже упомянутой работе Рикарды Хух, а именно – драма, произошедшая в Кёнигинхофе, хотя в данном случае я внес в нее весьма серьезные драматургические изменения. История (на самом деле протестантского) священника, который доставляет в безопасное место свою сельскую общину и бросает ради этого свою глубоко беременную жену, после чего, вернувшись, обнаруживает и ее, и новорожденного ребенка мертвыми, относится, с моей точки зрения, к самым захватывающим историям о человеческих судьбах всей военной эпохи. Такой персонаж, как Каменный Йоханнес, тоже был мной позаимствован у Рикарды Хух, разумеется, в другой связи. Я дал себе волю и значительно увеличил его важность, по сравнению с описанием госпожи Хух.

Воспоминания Самуэля Брахе о товарищеских отношениях в смоландском полку описал на собственном примере Петер Гагендорф, в своих Lebenserinnerungen an die Eroberung Magdeburgs («Мемуары о захвате Магдебурга»). Жалобы Фабио Киджи на скучную жизнь папского посла в Германии – это цитаты из его писем, опубликованных, в том числе, в «Неолатинском ежегоднике», 8/2006.

Как и в обоих предшествующих романах, здесь исторические личности также играют важные роли – пап, королей и императоров, но также и людей, которые не так долго находились на исторической арене. Таковы, если привести два наиболее важных для драматургии примера, Эбба Спарре и генерал Кёнигсмарк. Как и всегда, я очень старался охарактеризовать всех исторических персонажей так, какими я их увидел в различных исторических источниках.