Чтение онлайн

"Возрождение капиталистического хозяйства было предрешено с того момента, как выбросили военный коммунизм. Ныне буржуазия под псевдонимом старательных крестьян, спецов, красных купцов, объявлена полезным членом коммунистической республики".

"Весь период военного коммунизма оказался переходным не от капитализма к коммунизму, а от старого помещи-чье-капиталистического к новому крестьянско-капиталисти-ческому хозяйству".

Коммунистическая революция оказалась ничем иным, как длинным, мучительным и кровавым путем к развязыванию хозяйственных и буржуазных капиталистических отношений в России. Великий опыт Ленина потерпел реши-тельноее крушение".

"Под покровом диктатуры пролетариата происходит оформление буржуазных элементов. Советская национализированная промышленность подчинена стихии крестьянского хозяйства. В ней нет и зародыша планового хозяйства. Все более укрепляется позиция частного хозяйства, которое уже почти полностью завладело сферой оптовой и розничной торговли. Растут капиталистические фирмы, аренды, применение наемного труда в крестьянском хозяйстве, ростовщичество, кабальные сделки. Растет процесс политического оформления буржуазных элементов, растет их классовое сознание, растет классовая рознь между ними и пролетариатом. Наша партия (партия с.-д.) полагает, что основной задачей пролетарской партии должна быть организация со

противления против нарождающейся буржуазии. Правящая (коммунистическая) партия идет обратным путем. Она ставит ставку на кулацкое (капиталистическое) хозяйство в деревне; она допускает неограниченный рабочий день и ненормированные условия труда сельских рабочих. Она снижает налоговое бремя и предоставляет льготы частному капиталу; она допускает (правда, в ограниченных размерах) борьбу кулачества за овладение советами. Она не только не разжигает классовую борьбу в крестьянстве, но проповедует социальный мир между кулаком и безлошадниками, между хозяином и батраком".

Нет нужды доказывать, насколько политически вредны были цитируемые статьи, фактически бессознательно направленные против ухода от военного коммунизма, против "второго спуска на тормозах", и это писалось в 1925 г., время наиболее счастливое в жизни всех слоев населения СССР. Политический вывод авторов этих статей, конечно, отличался от выводов троцкистско-зиновьевской оппозиции, анализ же происходящего в стране у них полностью совпадал. Разница только в том, что "Социалистический вестник" высказывал с максимальной резкостью то, что более смягченно говорили троцкисты и зиновьевцы. С этой точки зрения Бухарин и его единомышленники были правы, говоря, что критика оппозиции шла дорогой вражеского меньшевизма. Изнутри и извне идущий подрыв политики и взглядов правых коммунистов заставлял их отступать от ряда сделанных ими раньше заявлений. Так, в октябре 1925 г. Бухарин должен был публично отказаться от лозунга "обогащайтесь", беспрепятственно ходившего с апреля. Отрекся он и от "неудобной" фразы в статье, помещенной в "Большевике": "Мы кулаку оказываем помощь, но и он нам. В конце концов, может быть внук кулака скажет нам спасибо, что мы с ним так обошлись". Сделаны были и другие уступки, и, например, следующая. Пленум ЦК в октябре основательно обсудил вопросы внешней торговли. "Наше хозяйство, -- гласит его резолюция, -- все более втягивается в мировой товарный оборот и рост нашего хозяйства может быть лишь достигнут при условии максимального расширения связи с мировым хозяйством". "В области международных отношений, -- добавляла резолюция XIV съезда, -- налицо закрепление и

расширение передышки, превратившейся в целый период так называемого мирного сожительства СССР с капиталистическими государствами. О "мировой революции" правые коммунисты в 1925 г., можно уверенно сказать, совсем не думали. Поэтому совершенно неожиданно, как пуля из ружья вылетела на XIV съезде в декабре директива -- "держать курс на развитие и победу международной пролетарской революции". Это было сделано, чтобы парировать удары оппозиции, утверждавшей, что правящая часть партии, охваченная "национальной ограниченностью", стремлением "строить социализм лишь в одной стране", предает навсегда забвению идею мировой революции. К осени 1925 г. стало ясно, что им нельзя держаться только за постановления и декларации, сделанные в апреле. Нужно создать дополнительно какую-то идеологическую "кольчугу", чтобы, имея ее, смелее наступать на оппозицию и в то же время, сохраняя себя, защищаться от обвинений в потакании "кулачеству" и "сползании с пролетарских рельс". В прениях, схожих с догматическими спорами на Вселенских Соборах о двух природах в Христе, с манипуляцией марксистскими канонами и при сознательной лжи, сугубо, но трусливо проявленной обеими сторонами (и оппозицией, и правыми коммунистами), -- такая идеологическая кольчуга и была выработана Бухариным.

Вот как она появилась.

Критикуя правых коммунистов, упрекая их в искажении "классовой действительности", оппозиция допытывалась, действительно ли признают они закон, канон о "дифференциации" деревенского населения. На это правые коммунисты отвечали, конечно, утвердительно, ибо Канон есть Канон. Но что заключает в себе этот Канон? По Ленину это означало неизбежное, ничем не останавливаемое расслоение сельского населения на "бедняков, середняков и кулачество". Бедняки села и батраки всегда почитались родными братьями рабочих городов, составляли с ними единый пролетарский класс. А все, что было вне их, Ленин долгое время считал мелкой буржуазией с крайним выражением ее в виде кулаков -- "вампиров, кровопийцев, пиявок, самых зверских, самых грубых, самых диких эксплуататоров" (см. его

статью "Идем в последний и решительный бой", написанную в первой половине 1918 г.). Против всей сельской буржуазии, как силы в основе своей враждебной социализму, и были двинуты в 1918 г. комитеты бедноты. На такой позиции ленинизм не удержался и вместо насильственного подчинения середняка социализму выдвинул другую тактику: в борьбе за социализм нужно "нейтрализовать" середняка. Не удержавшись и на этой позиции, Ленин вместо нейтрализации середняка выдвинул новый тезис: для построения социализма нужен под водительством пролетариата союз с середняком и признание старательного крестьянина (середняка) центральной фигурой нашего хозяйственного подъема. Около этой фигуры и завязалась в 1925 г. полемика, полная злобы и лжи. Наступая на оппозицию, правые коммунисты домогались от нее прямого и ясного ответа -- признает ли она ленинский завет о союзе с середняком и о "ставке" на него. Труся открыто выступать против ленинизма, оппозиция кончиками губ отвечала: разумеется, признаю! И тут была ложь, большая ложь. Внутренне, по своим издавна сформировавшимся убеждениям вся оппозиция (Троцкий, Зиновьев, Каменев, Преображенский, Пятаков и все прочие) отшатывалась от мужика вообще, подобно меньшевизму, бывшему течением, партией только городских рабочих. В мелком буржуа -- середняке оппозиция, исходя из того, что он стремится к зажиточности и по закону "дифференциации" делается вампиром-кулаком, видела опасную фигуру. Из массы делающихся зажиточными старательных середняков могла сложиться богатая деревня. Подняв голову, сознав свою силу, она будет противостоять городу, а в удобный момент постарается опрокинуть ей чуждую пролетарскую власть. При таком отношении к подавляющей массе крестьянства оппозиция боялась требуемого крестьянством расширения или установления настоящего НЭПа и в конце концов логически, "прямо подходила к старой троцкистской тезе, гласящей, что пролетариат "неизбежно войдет во враждебные столкновения" с широкими массами крестьянства, при содейстрвии которых он пришел к власти. "Противоречия в положении рабочего правительства в отсталой стране с подавляющим большинством крестьянского населения смогут найти свое

разрешение только в международном масштабе на арене мировой революции пролетариата"30.

А это убеждение отрицало развиваемую правыми коммунистами идею возможности построения социализма в одной стране без помощи мировой революции и давало им право обвинять оппозицию в полном неверии в судьбы социалистического строительства в России.

Отвечая на удары, оппозиция, в свою очередь стремилась добиться от правых коммунистов категорического ответа: признают ли они существование в деревне опасного для советского строя кулачества, стремящегося подчинить себе всю массу середняков.

Не смея отрицать канон "дифференциации" и неизбежно ею создаваемый слой кулаков, "вампиров, кровопийцев, самых зверских эксплуататоров", правые коммунисты отвечали: кулачество в деревне несомненно существует. И под этим ответом скрывалась большая и сознательная ложь. В том-то и дело, что в 1925 г. этих "вампиров и кровопийцев" в деревне уже почти не было. Восьмилетнее управление деревни сначала комитетами бедноты, потом дикими комъячей-ками сельских и волостных советов выжгло кулаков, а новым не позволило сложиться. Когда Калинин в статье от 22 марта 1925 г. в "Известиях" заявил, что "Кулак это жупел, это призрак старого мира. Это не общественный слой, даже не группа, даже не кучка, это вымирающие единицы" -- никто тогда ему не возражал. Это была сущая правда, но когда через полгода некий Богушевский в статье в "Большевике" слова Калинина почти повторил, из Кремля пришел приказ на Богушевского свирепо накинуться. Термином "кулак" все свободно оперировали, наличие опасного "кулачества" признавалось явлением неизбежным, иначе пришлось бы отрицать "закон дифференциации", но правые коммунисты знали, что кулака довоенного типа в деревне в 1925 г. нет, есть лишь "вымирающие единицы". А так как "кулака-вампира" все-таки надо было во что бы то ни стало найти, кулаком стали называться крестьяне, до революции имевшие, а после революции переставшие иметь или купленные земли, или

30. Предисловие Троцкого, написанное в 1922 г. к книге "1905 год".

мельницу, или торговое предприятие. Бюджетное обследование 1925 г. показало, что среди крестьян, сеявших свыше 16 десятин, была часть таких, которые производили посевы на такой же площади еще до войны. В степной Украине этих сохранивших прежнюю посевную площадь было 39%, в центральной земледельческой области -- 21%, в Белоруссии -- 44%. Все эти посевщики свыше 16 десятин стали называться кулаками. Но что выделяет крестьянское хозяйство, сеющее свыше 16 десятин от хозяйств с меньшим посевом? Так называемая "динамическая перепись" 1927 г. дала ответ. У хозяйств, сеющих до 2 десятин, семейный состав в среднем из 4,3 человек; у сеющих от 2 до 8 десятин этот состав из 5,2 человек, а у сеющих свыше 16 десятин семейный состав в среднем на двор -- 6,4 человека. Не "кровопийство", не ростовщичество, не какая-то эксплуатация бедняков, а значительно большее число рабочих рук в семье давали ей возможность засевать большую площадь, держать больше скота, продавать больше зерна, покупать больше машин, делаться зажиточнее. Чтобы создающегося таким образом неравенства в деревне не было, следовало бы предписать всем крестьянским хозяйствам иметь одинаковый семейный и рабочий состав, для чего каким-то особым способом регулировать зачатия и рождения. Правые коммунисты ставили ставку на "старательного середняка", развивающего свое хозяйство, на благо всей страны становящегося зажиточным. В то же время партийным каноном они принуждались объявлять этого зажиточного середняка -- кулаком, т.е. врагом. Это драматическое противоречие правые коммунисты несомненно ощущали, в "дипломатической" форме его вскрывали, а устранить окончательно не смели. Их ревизионизм не был так смел, не шел так далеко, чтобы опрокинуть многие каноны. Когда Бухарин бросил свой лозунг "обогащайтесь", он имел в виду не кулака-вампира, а идущего к зажиточности середняка, и все-таки от лозунга своего принужден был трижды отречься. Рыков, указывая на то, что между кулаком и зажиточным середняком грани провести невозможно, часто говорил: "Мы черт знает что делаем! Ведь в угоду Троцкому, Пятакову, Зиновьеву мы называем кулаком подлинного середняка, совершенно законно желающего быть зажиточным. Насколько была бы яснее и успешнее аграрная политика, если бы нам

не мешал Троцкий и его компания". Лучше чем кто-либо, драматическое противоречие понимал народный комиссар земледелия В. П. Смирнов, которому с ним работающая "не покладая рук" коллегия народников во главе с проф. Кондратьевым докладывала детально обо всем, что делается в сельском хозяйстве. Принуждаемый канонами лгать и выдумывать "кулака-вампира", Смирнов указывал на "злостную эксплуатацию, кабальные сделки, практикуемое ростовщичество" и в то же время в брошюре "Наши основные задачи по поднятию и организации крестьянского хозяйства" писал: "Путаница в том, что к кулацким хозяйствам часто (не лучше ли сказать -- почти всегда!) причисляют, со всеми вытекающими отсюда выводами, крепкое трудовое крестьянское хозяйство, находящееся в зажиточной части середняцкой группы". "Крик о кулаке идет на 90% (не лучше ли сказать -- на 100%!) о мужике, у которого наличие мертвого инвентаря не выходит за пределы трудового землепользования". У нас "возможность зарождения кулачества на трудовом наделе чрезвычайно затруднена, так как владение капиталом-инвентарем не есть база для широкой эксплуатации", а процесс накопления в деревне совершается именно в форме увеличения инвентаря. Словом, Смирнов не видел в деревне вампира-кулака, но, боясь обвинений в сокрытии кулака и отрицании "закона дифференциации", делал вид, что хорошо видит "вампира". Это было правило. Ему подчинялись и статистические работы того времени. Вообще говоря, они стояли тогда на высоком уровне, но как только вопрос заходил о "дифференциации" и кулаке, в ход пускалась предвзятая, тенденциозная аранжировка цифр и совершенно ложные к ним комментарии.