Чтение онлайн

Сан Степаныч пришёл к Свете неожиданно: сколько лет, сколько зим! Он тогда не обиделся, что Света из цирка ушла. В конце концов, последнюю гастроль она не сорвала, не посягнула на святое. А номер был хоть и хорош, но было что взамен поставить в репертуар. Сан Степаныч понимал: замужество, беременность…

Он посюсюкал Катерине, сделал ей «козу», повосхищался её красотой, не забывая стучать по дереву и приговаривать «тьфу-тьфу, поганая». Почесал Кутя за ушком, поинтересовался, как воробьи поживают. Чучи уже не было, делась куда-то Чуча. Теперь вожаком воробьиной стайки был Чирус, ещё похлеще Чучи хитрован.

— А в цирк возвращаться не собираетесь, Светочка, а?

Хорошо, что Алёши не было дома, на работе был Алёша.

— А если бы временно — ну, на месяц-другой мы бы вас заняли? Катенька у вас большая уже, пора в номер ставить… шучу, шучу!

Он изложил ситуацию: в Варшаве будет международный фестиваль молодёжи и студентов. И наш цирк туда едет — не одесский, в смысле, а советский. В конце лета, да. Ну, конечно, программу будут утверждать в Москве. Сейчас эта программа составляется только. И позарез нужны голуби мира, без них как же? Не тот номер, конечно, что они со Светой тогда придумали. Тот — для внутреннего употребления, а для международных отношений не вполне тактичен политически. Голуби у нас там агрессивность проявляют, это для заграничной публики ни к чему. Но и просто выпустить белых голубей — банально как-то. Хотелось бы блеснуть. И ему, Сан Степанычу, лестно было бы пробить в программу хоть маленький номерок от Одесского цирка. Пока москвичи с ленинградцами на весь репертуар лапу не наложили.

А то, что Света делает с птицами, больше никто не делает. Он, Сан Степаныч, всю жизнь при цирке и знает, что возможно, а что нет. Впрочем, было время, когда считалось, что антиподист не может работать из стойки на голове у партнёра… Так или иначе, то, что Света — сейчас никто в мире… А там будут цирки из других стран, даже китайский. Профессионалы оценят, как никто! Малюсенький, но сногсшибательный номерок, прямо после пролога! А потом уж пускай они там выпендриваются с медведями и клоунами. Ну, Светочка, а? Ну ради Одесского цирка? Ну ради меня?

Алёша называл Свету идиоткой и всеми синонимами.

— Тебе мало? Ты ещё своё недополучила? Хочешь опять — на те же грабли? — гремел он. — Ну, подготовь им голубей, если уж приспичило. Но я ещё с ума не сошёл отпускать тебя за границу! Без тебя там прекрасно обойдутся! Ты и тут найдёшь приключений на свою попу!

— Не обойдутся. Голубей заранее обучить нельзя. То есть можно, но только чему-нибудь простенькому. Они ж без понятия, им надо человека чувствовать. Что они со мной сделают, то с другим не повторят, ты пойми! И, в конце концов, я хочу увидеть маму и Андрейку.

— Тебе напомнить, чем это в прошлый раз кончилось?

— А меня больше не станут вербовать. Я же тебе рассказывала про того… Он мне теперь соломки подстелит.

— А если нет? Ну, помню я историю с тем засранцем! А что — его папочка всеми органами заправляет? Он сам — сошка исполнительская, раз девчонок вербует!

— Ну да, сошка! Ты бы видел, какая у них машина!

— А у тебя будет не машина, а срок!

— Не будет. Сейчас времена не те.

— Дура ты, Светка!

— Ага.

— А с Катькой как же, ты подумала? — выложил Алёша главный козырь.

— Там вся программа на две недели. А Катьке уже почти полтора года. Ну, я договорюсь с дядей Павлом и тётей Аней.

— Вот-вот, договорись с ними. Про цирк. Хочу я видеть!

Но Света не была бы Светой, если б она с ними не договорилась.

Варшава была совсем не похожа на ту, что Света помнила. Эта, пятьдесят пятого года, была праздничная, солнечная, в цветах и в музыке. И столько было отстроено — почти весь центр! Но разбитые кварталы не скрывали стыдливо: даже некоторые развалины подсвечивали ночью — там, где были щиты и плакаты.

Своим Света свалилась — снегом на голову: она предупреждать письмом не стала, всё боялась, что сорвётся. Мама ахнула, конечно, стала Свету обнимать. Но объяснения пришлось давать сразу: что значило то оскорбительное письмо?

Оскорбительное? Свете и в голову не приходил такой оборот дела. Ладно, она объяснила. С подробностями. Мама плакала:

— Бедная моя девочка!

Но теперь-то — каким чудом? Объяснила и это. Марина что-то слишком внимательно вгляделась Свете в лицо: будто опять искала тот неведомый прыщик.

— И ты выйдешь на арену — здесь, от советского цирка?

— Толком нет. Скорее буду предметом обстановки: между занавесом и ареной. Голуби сами будут работать, но им надо, чтоб я была. Они ко мне на свист, только такой свист, что не слышно, слетятся обратно. В такой большой барабан шёлковый. Вот я буду за тем барабаном, держать его. Мам, ну что мы про голубей! Я так рада тебя видеть! Ты же не знаешь ещё, ты теперь бабушка!

Света достала фотографию Катерины. Катерина стояла, сама собой довольная, в одних трусиках, и держала полосатый мяч. Марина умилилась. А когда женщины умиляются — это надолго. Так что когда позвонили и ввалились всей компанией Яцек, Андрейка и Яся, мама встрепенулась и сделала тревожные глаза: она же забыла Свету предупредить, чтоб не сразу им выкладывала про цирк. А осторожненько.

Кто изменился за это время — так это Яся. Было дитя малое, а стала паненка с длинными косами. И целоваться со Светой засмущалась. Мама засуетилась, стала всем фотографию Катерины показывать. Но все-таки Света ляпнула, нашла время:

— А я с цирком приехала! Хочешь, Яся в цирк?

— В сове-етский?

— Ну да, с каким же я еще могу приехать?

Яся голову набок склонила и выставила остренький подбородок:

— Конечно, хочу. Мы с ребятами уже договорились: все соберёмся и пойдём свистеть.

— Почему свистеть? — удивилась Света.

Серые Ясины глаза полыхнули яростью.

— Мало русским, что они Польшу кровью залили, так ещё приехали цирк устраивать! Мы все будем свистеть! Всё представление! Вот.

— Яся, замолчи и выйди в другую комнату, — ровным голосом распорядился Яцек. Яся вышла без слова, но успела подарить Свету таким взглядом, будто её русские тюремщики в камеру препровождали.

Яцек, бровью не поведя, усадил циркачку на диван.

— Ну, Света, рассказывай.

Выслушал, вздохнул и улыбнулся:

— Молодец, что приехала. А на Яську не обращай внимания. Дети всегда болтают, что попало. Там, где взрослые смолчат. Мы-то всё понимаем… Постарайся не обижаться.

— Дядя Яцек, я не обижаюсь. Но вы-то всё понимаете, а я не всё. И, если все вокруг смолчат, я так и не пойму. За что на нас свистеть, например. Дети без причины не станут такое устраивать. Давайте лучше все всё будем понимать. А с Ясей мы поладим. Прелесть, какая она сердитая! Пускай свистит на здоровье.