Чтение онлайн

Но возврата назад уже не было — завтра надо было явиться в воинскую часть, а ему так хотелось остаться дома еще на несколько дней.

«Скоро зацветут фруктовые деревья, станет совсем тепло… И чего мне не сиделось? Вот у детей жизнь так жизнь!» И медленным шагом уставшего человека он направился к клубу.

Там Кунчо объяснял двум ответственным за реквизицию товарищам, как разговаривать с людьми, чтобы не вызывать у них неприязнь, озлобленность.

Матейчо подождал, когда они останутся вдвоем, и, придав себе, насколько мог, воинственный вид, вызывающе сказал:

— Кунчо, я уезжаю. Может, теперь без меня дела у вас наладятся.

— Ты что, пришел перед отъездом поругаться? Сам ведь знаешь — что мы можем, то и делаем! — Он моргал усталыми глазами и потирал корявой ладонью правую щеку.

— Если буду жив и здоров, сквитаемся со всеми гадами, как бы они себя ни называли! — решительно произнес Матейчо.

— Ну! — кивнул Кунчо и иронично добавил: — Что делать? Природа, значит, не была одинакова ко всем — одному дала больше ума, другому меньше, а третьему наскребла совсем немного. Когда вернешься, судьей нам будешь. Если провинимся, наказывай, чтобы неповадно было, так-то вот…

— Тебе все шуточки! — уловил иронию в его словах Матейчо и неожиданно встал. — Ну, до свидания!

— Будь здоров. Побольше убей фашистов, — сказал Кунчо ему вслед.

Дойдя до середины площади, Матейчо обернулся, чтобы посмотреть, не стоит ли Кунчо в дверях. Но того уже не было. Матейчо вполголоса обругал его и быстрыми шагами направился в общину. Калыч говорил по телефону. Видимо, на линии были помехи, потому что кричал он так сильно, что слышно было даже на первом этаже.

Матейчо сел на стул возле стола и стал ждать, когда Калыч закончит разговор.

— Рано утром я уезжаю, — проговорил он тихо, когда Калыч замолчал, и украдкой посмотрел на него, чтобы увидеть, как он отреагирует. Но Калыч все еще находился под впечатлением от разговора с околийским комитетом. От напряжения и крика у него даже пот выступил, и, вытирая лицо пестрым деревенским платком, он искоса посмотрел на Матейчо:

— Давно надо было тебе отсюда выметаться. Заварил кашу, а нам теперь расхлебывать…

— Во всем я виноват, — нахмурился Матейчо.

— Вот что я тебе скажу. Если бы нашу власть оберегали и укрепляли такие, как ты, то она бы и двух дней не продержалась.

— Конечно, ты всему голова. На тебе все держится, а я всего лишь ночной сторож, и ничего другого.

— Уж не думаешь ли ты, что это не так? Ты мне-скажи лучше, как это ты умудрился искать врагов там, где их нет? — зло смотрел на него Калыч.

— С чего это ты взял? — взвился Матейчо, но не выдержал тяжелого и испытующего взгляда Калыча и сник.

— Откуда взял? Лиляну Узунову из Лозена знаешь? Видел ее?

— Конечно знаю, — еще больше сник Матейчо.

— Знаешь, говоришь?! — угрожающе вскинул голову Калыч. — То-то я гляжу, ошивается тут этот Самарский из госбезопасности, а мне и в голову сразу не пришло, чьих это рук дело. Хорошо еще, что Митьо предупредил нас, а то какими глазами глядели бы потом на девушку? Только бы не узнала, что это ты все затеял!

— Это не моя прихоть, а указание управления госбезопасности, — поторопился соврать Матейчо и перевалить вину на Самарского.

— Слушай, Матей, — Калыч уже говорил спокойнее, — не знаю, на каком языке разговаривать с тобой. Разве я тебя не предупреждал, что этот Траян — темная личность? Предупреждал. Вот посмотри, что прислали в общину. — Он показал Матею телеграмму. — Украл одежду у офицера и сбежал. Если по глупости явится в село в чужой одежде, вон там, на площади, повешу его вниз головой. Полтора месяца ты его держал возле себя в милиции. И вот этот кретин тебя подвел. Над нами даже куры будут смеяться.

Однако Матейчо не собирался уходить побежденным.

— Что у тебя еще? — поднялся он. — Я Кунчо сказал и тебе скажу: давайте теперь без меня наводите порядок, может, получится.

Как раз в это время в комнату старосты вошли Монка и Марин.

Матейчо нарочито громко сказал:

— Раз так, пусть и они слышат, давайте наводите теперь без меня в селе порядок. Монка думает, что я всему помеха.

Но Монку не смутил и не задел этот упрек. Он словно ждал необходимого случая, чтобы еще раз по-товарищески заботливо сказать:

— Эх, Матейка, Матейка! Если и там, в армии, будешь вести себя так же, как здесь, далеко не уйдешь.

— Больше всего вам бы хотелось, чтобы меня где-нибудь в Венгрии отправили на тот свет. Вот тогда бы вы вздохнули наконец свободно.

— Не слишком ли велика честь для тебя? — нахмурился Марин. — Ты думаешь, что у нас другой работы нет, кроме как о тебе говорить? Вот иди на фронт и покажи там, чего ты стоишь, а уж потом давай запугивай нас. Или ты думаешь, что без тебя селу конец придет?

— Раз вы остаетесь здесь, в селе будет порядок, — в свою очередь попытался съязвить Матейчо.

Но и Монка не остался в долгу:

— Ты знаешь, я человек прямой. Если бы меня спросили товарищи, я бы им сказал, что ты для работы в армии не годишься.

— Если бы тебя спросили, ты бы велел привязать мне камень на шею и с моста в Осым кинуть, — обиделся Матейчо.

— Правильно говорит Марин, больно уж ты важничаешь. Ты со своим строптивым характером больше вреда принесешь, чем пользы… Пусть, пусть узнает, где раки зимуют, пусть и его уши послушают, как пули свистят. — Калыч поднял голову от списка и улыбнулся.

— Я иду на смерть, а вы даже и теперь не хотите меня признать. — Матейчо сердито повернулся и вышел на улицу.

Почти всю ночь он не спал. Под цветным одеялом рядом с ним не переставая всхлипывала жена. Ее плач начал его раздражать. Поворачиваясь на другой бок, он сердито ругал ее:

— Чего скулишь? Я иду на фронт, а ты ревешь! Если вернусь живым и здоровым, попомни мои слова, душу из них вытрясу, — угрожал он своим многочисленным «врагам».

Утром погода начала портиться. Дул холодный, сырой ветер. На вокзале и в поезде Матейчо избегал говорить с кем бы то ни было. Прежде чем явиться в казарму, он зашел в околийский комитет. Заглянул в канцелярию Божина Шопова из Лозена и только было хотел сказать: «Нельзя ли как-нибудь расстроить это дело, мне совсем не хочется идти на войну», как тот опередил его: