Чтение онлайн

– Нормально. Все такой же толстый и веселый.

– Ну и отлично. Пойду я, Катя. Как-нибудь в следующий раз зайду, когда Данилка дома будет.

– Заходи, – ответила она без эмоций.

Протянула ему большой полиэтиленовый пакет. Никита сложил в него вещи и направился в прихожую. Наклонился шнуровать ботинки и вдруг увидел прямо перед глазами мужские кроссовки. Не Мишкины кроссовки, у Мишки не было никогда таких.

– А это чьи шузы тут стоят? – спросил он, не успев подумать о том, что лучше было бы промолчать.

Катя не отвечала. Смотрела пристально в глаза ничего не выражающим взглядом. Никита вдруг заметил и все остальное – кожаную куртку с большими металлическими заклепками на рукавах, мужские тапочки, выглядывающие клетчатыми носами с нижней полки – не Мишкины тапки, у него совсем другие были…

– Вот значит как, Катя.

– Значит, так, Никита. Осуждаешь меня?

– Бог тебе судья. Только скажи… Давно вы?…

– Нет, не давно. Да ты не подумай ничего плохого, – вдруг принялась она оправдываться. – Мы жениться собираемся, заявление уже подали. Через месяц регистрация…

– А я и не думаю ничего плохого. Что ж тут может быть плохого – выйти замуж через семь месяцев после похорон мужа? Это ж очень хорошо, Катя. Это просто замечательно!

– Да прекрати! – почти прокричала она. – Что ты понимаешь, что ты знаешь обо мне?! Какое право ты меня судить имеешь, Харламов?

– Бог тебе судья, Катя. А я, и правда, воздержусь…

Ушел, не попрощавшись. И больше не ходил к Катьке, скучая часто по Данилке и вместе с тем понимая – нет больше Данилки в его жизни. У него теперь своя жизнь, и ему, Харламову Никите, в ней не место…

На студии «Союз», узнав о трагической смерти солиста «Осколка Луны», предложили попробовать кого-нибудь другого на его место. Но Никита сразу же категорически отказался.

Он знал – его музыка могла существовать только вместе с Мишкиными стихами. Нет больше поэта – значит, нет больше и музыканта… И нет больше бледного осколка луны, который Мишка так мечтал, но все же не успел подарить своей первой и единственной любви.

Вообще ничего больше – нет.

А пальто он и в самом деле надевал иногда. Хоть и смешно оно на нем смотрелось, хоть и старым было… Хотел сначала отдать в ателье, чтобы укоротили рукава, подобрали низ. Но потом передумал. Жалко стало Мишкино пальто кромсать.

Некоторое время сидели в тишине.

Птицы пели абсолютно беспечно, не желая задумываться о том, что в такую минуту можно было бы и помолчать.

– А вчера, когда мы с тобой случайно встретились, я, вообще-то, к ней собирался. Но не смог. Как представил себе эту счастливую семейную пару, тошно стало. Не знаю, может, обиделась она на меня… Ну и черт бы с ней.

Она снова убрала руку с его ладони, и он вдруг осознал совершенно отчетливо, что отныне его жизнь так и будет все время делиться на странные фазы. Фазу присутствия и фазу отсутствия – ее руки на его ладони, ее тепла, без которого сразу становится так неуютно.

– Знаешь, Никита, – сказала она тихо. – Говорят ведь, что люди не умирают. Они просто переселяются жить в другой мир, в котором чувствуют себя более уютно. Лично я всегда представляла себе этот мир удивительно прекрасным, воздушным, состоящим из множества пушистых облаков. Мир, в котором нет ни тоски, ни страха, ни разочарований. Мир, где все – невесомо… И они – те, что переселились в этот мир… Они видят нас. Они смотрят на нас откуда-то с высоты и радуются нашим успехам, нашему счастью. И от этого их жизнь становится еще прекрасней. Поэтому мы здесь, в своем мире, должны, просто обязаны давать им повод для радости. Чтобы их заоблачная жизнь была прекрасной и счастливой… Понимаешь меня?

– Понимаю. И хочется в это верить… Если бы ты знала, как хочется. Но я смотрю на небо и вижу только – облака… Сгустки атмосферы, принимающие порой странные и загадочные формы. Только и всего… Вот, как сейчас.

Он откинулся на спину и стал смотреть на небо.

По небу плыли три облака.

Всего лишь три – остальное пространство было сплошь голубым, только небольшой край неба на западе был освещен оранжевым светом. Солнце собиралось уже скрыться за горизонтом и уплыть куда-нибудь на Камчатку, где сейчас, наверное, как раз зарождалось утро завтрашнего дня.

Он заложил руки за голову и продолжал смотреть на облака, пытаясь, как в детстве, придумать, на что они похожи. Она прилегла рядом, и он почувствовал в опасной близости от себя ее волшебные волосы, ощутил запах кожи. Закрыл глаза, зажмурил покрепче и снова открыл…

Нет, ничего не изменилось. Все так же плыли по небу три облака. И она тоже – никуда не исчезла, осталась рядом. Значит, на самом деле…

– Вон то, крайнее, справа, похоже на женщину. Правда? – тихо спросила она.

Он пристально вглядывался в размытый силуэт облака, пытаясь отыскать похожие черты. И в самом деле вскоре сумел различить – тонкую и гибкую талию, две руки, взлетевшие вверх и застывшие, словно в какой-то отчаянной мольбе. Длинные, почти до пояса, густые волосы, и даже губы сумел разглядеть. Вытянутые вперед, мясистые, негритянские какие-то губы. Несмотря на то, что женщина была целиком и полностью – белой…

– И правда, женщина. А вон то, рядом, смотри… Вот это – ручка, видишь?

Он провел пальцем в воздухе, обрисовывая очертания далекого облака.

– Ручка? Какая ручка?

– Ну вот же, смотри…

Он взял ее за руку и снова попытался обрисовать силуэт, поясняя:

– Ручка от кувшина. Вот горлышко, смотри, сужается кверху, и носик. Пузатый такой кувшин, видишь?

– Вижу… Теперь вижу, – засмеялась она, – на самом деле, пузатый глиняный кувшин. А это?

Он отпустил ее руку. Это третье облако было самым загадочным, самым сумбурным и вообще и на что не похожим. Совершенно ни на что… И к тому же оно меняло очертания буквально на глазах. Странное какое-то, капризное и таинственное. Не поддающееся никаким правилам, никаким расшифровкам. Изменчивое, как…

– Музыка, – вдруг догадался он. – Конечно, это же музыка…

– Музыка? – задумчиво переспросила она и, прищурившись, снова принялась пристально разглядывать странное облако. Улыбнулась:

– Возможно… Возможно, ты прав. Только жанр этой музыки определить невозможно. Оно слишком быстро меняет очертания…

– … превращается из джаза – в тяжелый рок, а потом вдруг начинает плакать скрипкой…

– … и тут же, моментально, превращается в блюз, и снова…

Они еще долго, смеясь и перебивая друг друга, сочиняли историю о странных и необычных превращениях облака-музыки. Как-то незаметно для себя перестали смотреть на небо и внезапно в один и тот же момент осознали, что давно уже смотрят – друг другу в глаза… И замолчали оба, смутившись.

– Послушай, Никита, – она первой нарушила молчание. – Это хорошо, что я тебя встретила. Мне это очень нужно было…

– Что? Что тебе было нужно?

– Вот этот разговор. Даже не сам разговор, а просто – лежать на траве, смотреть на небо, разговаривать о пустяках и чувствовать, что ты – живешь… Знаешь, я так давно этого не чувствовала.

– Почему?

– Не знаю, – помолчав некоторое время, тихо ответила она. – Наверное, потому, что я слишком сильно боюсь одиночества. Тем самым себя на него обрекая… Ладно, давай не будем о грустном. Давай пообещаем себе, что мы больше никогда не будем давать им повод для огорчения – твоей маме и твоему Лексину.