Чтение онлайн

Бьянка: у Ханнеса, то есть у нашего объекта, кубики на четвертом этаже — это кубики семь и восемь. Басти вычислил точно. А теперь внимание, госпожа начальница! Каждый раз, когда господин Ханнес вечером возвращается домой, загораются, как у всех других, пять кубиков один над другим. Это он включает свет в подъезде, никаких отклонений. Тогда Басти наблюдает за кубиками семь и восемь на пятом этаже. Он ждет десять секунд, тридцать секунд, минуту, две минуты — ничего. Пять минут — по-прежнему ничего не происходит. Десять минут — все так же. Пятнадцать минут… По-прежнему ничего, — тихо произнесла Юдит.

Бьянка: точно! Басти говорит, он способен ждать, пока не посинеет. Кубики семь и восемь на пятом этаже так и не загорелись. Это он подметил. Уже интересно, правда? Это означает лишь то, что господин Ханнес не включает свет, когда входит в свою комнату, не включает и после, он вообще никогда не включает свет. Живет в полной темноте. Увлекательно, правда? Юдит: да уж. Бьянка: тем не менее в подъезде он свет все-таки включает. Таким образом, делаем вывод: поскольку Ханнес не страдает светобоязнью, он не включает свет только у себя в квартире. Вы понимаете, начальница? — Нет, призналась Юдит, подумав, что и не желает ни во что вникать, а если бы и захотела разобраться, то решение наверняка оказалось бы банально простым, например у Ханнеса просто-напросто перегорели лампочки.

— Ничего не скажешь, Басти здорово поработал, — сказала она. — А теперь закончим на этом и оставим господина Ханнеса в покое, ладно?

— Ладно, — согласилась Бьянка. — А все-таки жаль, тут наверняка еще больше загадок. Но если вы его больше не боитесь и он вам больше не докучает, то, конечно, дальше наблюдать не имеет смысла.

Через две недели Юдит посоветовали покинуть клинику, поскольку ее шуб [6] теоретически должен был давно утихнуть, а дальше свое дело сделают предписанные лекарства. В действительности же, как поговаривали, клинике потребовались койки для новых психов. Дело в том, что ко Дню всех святых [7] по традиции у многих происходят обострения, и в стационаре возникает острая проблема с местами. Юдит хотела через Джессику Райманн воспрепятствовать своему выдворению, но та, как назло, находилась в Альпах на конгрессе по психиатрии. Не одним только пациентам время от времени было полезно подышать свежим горным воздухом.

Наступили выходные. Юдит смогла в последний раз насладиться казенным больничным питанием. В понедельник мама забрала ее и отвезла домой. Был один такой одержимый безумец, кажется американец, он обосновал учиненную им бойню во Вьетнаме тем, что не любил понедельники. Сильнодействующие таблетки, среди которых новые беленькие против депрессии, к счастью, так хорошо действовали на Юдит, что она воспринимала свою разговорчивую маму лишь в общих чертах, как бы в ослабленном звучании, различая ее речь по тону на страдание и сострадание.

Дома в этих навевавших жуть помещениях, где свили гнезда голоса и звуки, Юдит сразу же забралась на диван под одеяло. Мама пылесосила, вытирала пыль, взбивала подушки, принесла ей на диван чашку лекарственной настойки без сахара — наверное, чтобы продемонстрировать, как дочь запустила быт, — и задала вполне оправданный вопрос: как дочь намерена жить дальше. Юдит: пока не знаю, мама. Сейчас я ничего кроме усталости не чувствую. Мама: в таком состоянии тебя нельзя оставлять одну. Юдит: я собираюсь спать, и ничего более. Мама: тебе нужен рядом человек, который бы о тебе заботился. Юдит: мне нужен лишь тот, кто позволит мне поспать. Мама: я на время у тебя поселюсь. Юдит: не говори такие вещи, ты же знаешь, я психически неустойчива. Мама: сегодня я у тебя останусь, а завтра мы поговорим. Юдит: хорошо, мама, спокойной ночи. Мама: сейчас четыре дня. Ты грезишь, дитятко?

В последующие недели о работе нечего было и думать. Вообще о чем-либо думать не хотелось. Юдит должна была принимать психотропные средства утром, в обед и вечером. Из-за этого она чувствовала себя виноватой перед мамой, заботившимися о ней друзьями, традиционной медициной и перед самой собой. Пилюль белого цвета Юдит часто принимала чуть больше, чем предусмотрено, во-первых, потому что они были просто крохотными, а во-вторых, ее вялые клетки мозга после увеличенной дозы ощущали себя так, словно человек в сорокаградусную жару погрузился в горный ручей.

К многочисленным и бессмысленным видам ничегонеделания дома с определенного момента добавились по три часа в неделю встречи с Артуром Швайгхофером, симпатичным, хорошо выглядевшим, чуть небрежно одетым психотерапевтом, которого для нее нашел Герд. Терпение, с каким он говорит на любые темы, лишь бы не о проблемах, могущих подстерегать Юдит в процессе выздоровления, было впечатляющим. Впрочем, о подробностях ее случая он также имел слабое представление. Если бы узлы у Юдит в голове когда-нибудь ослабли, а то и вовсе развязались, что, конечно, маловероятно, то она отправилась бы с Артуром в кругосветное путешествие под парусами, — ведь он настоящий любитель приключений, если его послушать. А она любила слушать, причем часами напролет.

Чтобы Юдит не вырвалась из дома, с наступлением темноты кто-нибудь обязательно находился рядом. Поначалу возле нее дежурили, поочередно сменяя друг друга, друзья. Так, к примеру, Ларе было удобно в понедельник, поскольку в этот день вечером Валентин ходил на боулинг и возвращался очень поздно, и она не хотела, лежа с ним в постели, вдыхать запах пива с водкой. Лара оставалась на ночь у Юдит и охраняла ее, сама того не ведая, от голосов.

В конце недели следовало ожидать появления мамы. В эти дни потребление белых пилюль возрастало. Несмотря на то что мама старалась представить свое присутствие при любимой дочери как своего рода отпуск, по искривленному очертанию ее рта и складкам в виде восклицательных знаков на лбу нельзя было не прочитать горькое признание того, что воспитание дочери потерпело крах, и ей теперь вместо заслуженного покоя приходится заботиться о запущенном магазине светильников и сошедшем с ума взрослом ребенке.

Лишь в редкие и непродолжительные моменты Юдит удавалось заставить мозг работать, чтобы разобраться в сложившейся ситуации. Она старалась следовать совету Джессики Райманн, которая призывала найти начало всех неприятностей, той веревочки, потянув за которую можно будет распустить клубок. Но Юдит быстро запутывалась в сети детских воспоминаний и ярких событий из подросткового периода. Приходилось прекращать разыски по причине очень быстрого перегрева клеток мозга, и тогда Юдит снова прибегала к проверенному средству — бросалась в прохладные воды горного ручья.

В ее отношениях с ним произошел наконец качественный скачок. Ханнес однозначно перешел на ее сторону. Пару раз он застенчиво стучался к ней с помощью эсэмэсок и предлагал помощь. Нет, Юдит возражала, чтобы он регулярно навещал ее. От его присутствия ей становилось лучше. Отнесем этот факт к альтернативной медицине.

Юдит не разбиралась в гомеопатии, но разве не в том заключалась ее суть, чтобы поправлять здоровье человека малыми дозами лекарства, какое его, собственно, и сделало больным? А у Ханнеса был точно такой же голос, как в ее сюрреалистических видениях, которые по ночам вновь и вновь посещали ее в виде приступов безумия. И если теперь Юдит будет слышать этот голос, просвещающий маму в кухне о планировании помещений, статике, строительных материалах и дизайне кофеварочных машин, то призраки уйдут навсегда, и сознание придет в порядок. Кроме того, настоящий Ханнес обладал более богатым лексическим запасом, нежели его призрачная копия, барабанившая по мозгу неизменно тремя-четырьмя фразами.

В обхождении с ней, пациенткой, он имел перед остальными друзьями и посетителями солидное преимущество как более находчивый и непринужденный собеседник. Ханнес всегда пребывал в хорошем расположении духа и легко подстраивался под ее сложный изменчивый нрав с частыми взлетами и падениями, летаргическим забытьем и бодрствованием. Юдит ни разу не уловила в его тоне хотя бы малейшего намека на укор, в каком бы скверном состоянии ни находилась и как бы ни было сложно в эти моменты к ней подойти из-за ее капризного поведения.