Чтение онлайн

Идя с лопатой на плече к партизанскому аэродрому и наблюдая за спокойным падением снега, Густав вспомнил свое детство, новогоднюю елку, улыбчивую мать и конфетти, которое очень напоминало нынешние хлопья снега... Почему-то все чаще вспоминалась не тетушка Элизабетт, а мать, почти вытравленная из памяти усилиями чужих людей. Если бы можно было начать все сначала? Если бы можно было прикинуться маленьким Густавом и проснуться на руках матери — пятилетним, восьмилетним...

На партизанском аэродроме Густаву приходилось бывать не впервой. Однажды их привели сюда в сильный снегопад. Потом Густав всякий раз напоминал Евсеичу или Сапронову о желании поработать на аэродроме. Здесь он чувствовал себя лучше, чем в затхлой избе, убирать в которой они сами ленились. В лесу можно поразмяться, даже подурачиться — партизаны не устанавливали им никаких норм в труде, угощали табачком, а зачастую и сами брались за лопаты, поставив карабины и автоматы в снег.

Как-то немцев собралось здесь около тридцати — остальных привели с основной базы. По словам новых знакомых Густава, Москву взять не удалось.

Группой пленных с партизанской базы в тот день руководил пожилой офицер германской армии в погонах капитана, с двумя наградами за личную храбрость. Пленные уверяли Густава, что капитан Вернер — настоящий немецкий коммунист. Еще в годы первой мировой войны его арестовывали за братание с русскими большевиками...

Все эти известия создавали в душе Густава сумятицу. Он много думал о неоднородности солдатской массы, о разброде в умах и настроениях немцев.

В душе самого Густава творилось необъяснимое. Любые доводы и суждения своих товарищей, особенно если они держались крайностей, он осаживал стереотипной фразой: «Все это не то».

«Все это не то» — было его поговоркой в те дни. Но где находится то, что надо, он не знал.

...К обеду редкие облака улетучились. Над лесной поляной, превращенной стараниями самих партизан и пленных в посадочную площадку, повисла глубокая синева морозного неба.

Заснеженные верхушки деревьев искрились от холодных и ярких солнечных лучей. В воздухе потеплело. Защебетали лесные птицы.

Прояснения погоды, видимо, ждали не только лесные обитатели. С натужным гудом проплыли в сторону фронта шесть фашистских бомбовозов. И партизаны и пленные неотрывно следили за их полетом. Фельдфебель Макс Герлих приветственно помахал им вслед пилоткой. Почти в то же мгновение над поляной прозвучал резкий, как выстрел, возглас конвойного Саидова:

— Воздух!

Выкрикнувший это слово казах сразу догадался, что для немцев его слово не будет понятным. Он кинулся к группе пленных, показывая в небо руками. Но пояснений уже не требовалось: пронзительный свист приближающихся «мессершмиттов» взрезал тишину. Немцы и русские попадали в снег кто где. Остался стоять лишь Макс Герлих. Он по-мальчишески подпрыгивал на месте, кидая пилотку вверх.

В ответ на бурное излияние чувств Максом из носовой части ведущего самолета брызнул огонь, и тотчас невдалеке от фельдфебеля взрывы по прямой линии вспахали добрую половину площадки. Второй «мессершмитт», накренившись на левое крыло, гулко затарахтел крупнокалиберным пулеметом.

С лица осевшего на снег Макса еще не сошла улыбка, как самолеты удалились. Повисла перебитая рука Макса: пуля попала ему в плечо. Потемнел снег с правой стороны под лежащим без движения Августом Артцем, катался по снегу, стеная от боли, Саидов.

На село самолеты сбросили несколько бомб. Там что-то загорелось.

— Вот это прошли! — воскликнул Макс, глядя на черный столб дыма над деревней.

Радость фельдфебеля не была омрачена даже ранением. Ему кое-как перевязали рану, остановили кровотечение. Хуже было с Артцем и Саидовым. Их уложили на разостланные шинели. Артц, раненный в живот, с каждой минутой становился все бледнее, впадая в беспамятство. Саидову перетянули ногу ремнем. Он твердил своему товарищу по конвою, незнакомому Густаву молодому партизану:

— Беги скорее в штаб... за санями...

Молодой конвойный робко поглядывал на пленных, не решаясь выполнять приказание Саидова. Срочной медицинской помощи требовал Артц, невыносимая, боль сковывала все тело казаха. Фельдфебель тоже лежал на снегу, вопя, чтобы его несли.

Густав окликнул пленных:

— Берите раненых, живо!.. — и сам подхватил за полы шинель, на которой лежал Саидов. Ганс Хайнеман взял эти своеобразные носилки с другой стороны. Вскоре их примеру последовали другие, приспособив жердочки для перенесения Артца и фельдфебеля.

Макс Герлих буйствовал, браня своих товарищей, звал к побегу. Ухватившийся за полу шинели рядом с Саидовым другой партизан нес автомат за спиной, и разоружить его, по мнению Макса, было сущим пустяком.

Но пленные шли и шли вслед за Густавом к лазарету, не обращая внимания на дикие выкрики Макса и на его бахвальство.

Уже смеркалось, когда в избу зашел Евсеич. Старик был чем-то встревожен, смущен.

— Который тут Миллеров? — деловито спросил партизан, перевирая на свой лад фамилию Густава. Впрочем, спросил он для порядка, потому что глядел открытыми улыбчивыми глазами прямо в лицо тому, кого разыскивал.

Густав вышел на улицу вслед за партизаном. Евсеич присел на крыльце, закуривая, держа карабин по известной уже Густаву привычке между колен:

— Радистка наша, Валентина Николаевна, пожелала с тобой свидеться.

Густав молча сошел с крыльца, поворачиваясь к штабной избе. Но его осадил неторопливый голос старика.

— В лазарете она. Немец ее окалечил...

Слова эти были вполне естественными на войне, и все же они потрясли Густава. Ранена переводчица Валя — эта веселая студентка, спасшая его от верной смерти!..

Лазарет представлял собой глубокий блиндаж, разделенный коридором. В нем имелось несколько комнат, заставленных плетенными из грубой лозы топчанами. Комнатка, в которую провели Густава, была маленькой, на двух человек. Но Валя пока занимала эту комнатку одна. Густава поразила чистота в лазарете — от выскобленного ножом пола до яркой белизны простыней на койках. Среди этой белизны трудно было разглядеть бледное лицо Вали, забинтованное до глаз. Из-под этих бинтов виднелись только шевелящиеся ресницы.

Густав с любопытством и сочувствием глядел на девушку.

— Фрейлейн Валя! Кто бы мог подумать? — вздохнул Густав.

— Да, кто бы мог подумать, — повторила Валя, добавив: — что так закончится моя студенческая практика? — Ресницы ее часто замелькали под бинтами.

— Надеюсь, ваше ранение не так опасно?

— Говорят, что да. Перебита ключица. По сравнению со страданиями Саидова и Артца — пустяки... Саидову ампутировали ногу...

Густаву не терпелось узнать что-нибудь об однополчанине. Он не стал ждать, пока Валя сама догадается рассказать о нем.