Чтение онлайн

— Проходи, раз пришла, — проворчал он, посторонившись. — И дверь на засов закрой.

Я вошла, послушно задвинула засов и с лёгким любопытством осмотрелась. В доме было как-то… непривычно тихо. Жены Вара нигде не наблюдалось. Обычно она мельтешила здесь, как заведённая, а сегодня будто сквозь землю провалилась.

Сам Вар совершенно не вписывался в образ добродушного пекаря. Ни тебе уютного брюшка, ни румяной улыбки, ни мягкого голоса. Коренастый, тяжёлый, с пудовыми руками и лицом человека, которого ещё в детстве серьёзно обидела жизнь. В нашем мире таким обычно рисовали кузнецов в старых мультиках.

Вернувшись из каморки, он вручил мне большую плетёную корзину.

— Вот. Держи.

Я благодарно кивнула.

— Ну хоть засов за собой закрыть додумалась, — опять буркнул он.

Я и бровью не повела. Глухой, как выяснилось, быть иногда очень удобно. Можно игнорировать хамство с кристально чистой совестью.

Однако перед тем как выпустить меня обратно, Вар сам открыл дверь, быстро, почти воровато оглядел двор и лишь потом едва ли не вытолкал меня наружу. Почувствуй себя нашкодившим котёнком.

Даже возмутиться толком не успела. Скорее уже хохотнуть захотелось — до того нелепым было его поведение.

Но смех умер раньше, чем успел родиться.

Стоило мне оказаться за порогом, как толпа у помоста расступилась.

И я увидела.

Одновременно с тем, как за спиной хлопнула дверь, перед глазами встала картина, от которой у меня похолодели руки.

На помосте происходило групповое изнасилование.

И самым страшным было даже не это.

Самым страшным было то, что никто вокруг не возмущался.

Ни одна женщина не визжала от ужаса. Ни один старик не пытался вмешаться. Ни один человек не выглядел потрясённым. Казалось, всё село — от сопляков до седых мужиков — собралось здесь не для того, чтобы остановить происходящее, а чтобы дождаться своей очереди.

Мужчины, стоявшие ближе к помосту, тяжело дышали, переминались, трогали себя через штаны и не скрывали нетерпения. Их было человек пятьдесят, не меньше. Похоже, половина, если не все холостые мужики посёлка.

Мне хватило одного взгляда.

Трёх переплетённых тел на деревянной скамье. Сбившихся движений. Голодных лиц вокруг. И той отвратительной, липкой похоти, что буквально висела в воздухе.

Искать среди них хоть одного здравомыслящего человека мне даже в голову не пришло.

Захотелось только одного — оказаться как можно дальше.

Я развернулась и зашагала прочь, сжимая корзину так, будто от этого зависела моя жизнь.

— Эй ты!

От окрика всё внутри окаменело.

Но я не остановилась.

Шла ровно, не ускоряя шаг, хотя всё тело уже кричало: беги. В голове стучало одно-единственное:

Я глухая. Я глухая. Я глухая.

— Стой, кому говорят!

Голос стал ближе, злее. В нём уже звучало самое настоящее возмущение. Надо же, какая дерзость — не остановилась по первому же окрику.

За спиной послышались тяжёлые шаги. Чужое грузное дыхание. А в следующую секунду меня резко дёрнули за плечо.

От неожиданности я не удержалась на ногах и рухнула на землю, выронив корзину. Хлеб покатился по пыли.

— Ты чё, оглохла?!

Надо мной навис тот самый мужчина, что окликал меня. Охотник Венс, если память не подводила.

Он был взбешён. Казалось, этот человек целиком состоял из неудовлетворённой ярости. Глаза налились кровью, ноздри раздувались, дыхание было тяжёлым, а лицо перекосило так, будто он вот-вот ударит.

Но ровно через секунду его выражение изменилось.

Он узнал меня.

Сначала злость сменилась брезгливостью. Потом — суеверным страхом. На живом, подвижном лице Венса одна эмоция сменяла другую так быстро, что, кажется, даже слов не требовалось. За его спиной уже слышался чей-то хохот, пара скабрезных замечаний, и этого оказалось достаточно, чтобы он отступил.

— Пшла вон, — рявкнул он и с силой оттолкнул меня ногой, будто я была не человеком, а дохлой крысой.

Затем, вытирая руки о штаны, обернулся к толпе:

— Расступись! Мне очиститься надо!

Сердце грохотало где-то в горле.

Неужели пронесло?

До конца не веря в собственную удачу — а точнее, в прозорливость За-Алет, — я торопливо собрала хлеб и поднялась на ноги. Краем глаза увидела, как именно Венс собрался «очищаться». Никаких тебе молитв, святой воды или иных проявлений благочестия. Нет. Этот хитрый ублюдок просто отпихнул другого мужика и пристроился к открытому рту лежащей на скамье женщины.

После этого я уже не шла.

Я бежала.

Со всех ног, не разбирая дороги, прижимая к себе корзину и мечтая только о том, чтобы не услышать за спиной новых шагов. А вслед мне ещё долго летел хохот.

— Ты смотри, как испугал!

— Да он сам струхнул!

— Скорее от расстройства бежит, неоприходованной блаженная осталась!

— Так и проходит в девках! Ха-ха-ха!

— Давай-давай, наяривай! — подбадривали они своего товарища.

Я не оборачивалась.

Все силы уходили лишь на то, чтобы продолжать двигаться вперёд и не сорваться в настоящую панику. Где-то глубоко внутри уже ворочался липкий страх: а вдруг кто-то всё же передумает и пойдёт следом? Не дождётся очереди. Захочет развлечения попроще.

Я была женщиной. Маленькой, слабой по местным меркам, одинокой. А они — рослые, сильные и уверенные в своём праве брать.

Спокойнее стало только тогда, когда за спиной остались два поля, а впереди начался лес. Ещё два километра по утоптанной тропинке — и я дома.

Обязательно расскажу обо всём За-Алет. Она должна помочь. После такого той несчастной наверняка понадобится знахарка. И не просто понадобится — жизненно. К За-Алет здесь прислушивались даже те, кто за глаза называл её ведьмой. Попробуй не прислушайся, когда рискуешь зимой сгореть в лихорадке или остаться калекой до конца дней.

Меня передёргивало то от отвращения, то от жалости. Я не заметила, сопротивлялась ли та женщина. Да и как тут заметишь, когда всё увиденное слилось в один кошмарный комок? Но жалко её мне было до боли. Наверняка выдохлась. Наверняка сил не осталось.

И всё же что-то в этой картине не укладывалось у меня в голове.

Может, это было наказание? За прелюбодеяние, за кражу, за какой-то тяжкий проступок? В моём мире когда-то за измену закидывали камнями. Да и в куда более просвещённые времена люди, если хорошенько поскрести, оставались всё теми же любителями чужой боли и зрелищ.