Чтение онлайн

Это осознание накатило волной холодного ужаса. Страшнее, чем когда он врывался в мою комнату. Потому что этот страх был направлен внутрь. Мне он нравится. Нравится этот другой, сегодняшний Демид. И этот другой был частью того первого. Их нельзя было разделить.

– Мне страшно, – вырвалось у меня шёпотом, само по себе.

Он нахмурился.

– Я же сказал, здесь безопасно. Мои люди…

– Не поэтому, – перебила я, поднимая на него глаза, полные смятения. – Мне страшно от… всего этого. От того, что происходит.

Я не могла сказать правду. Но он, кажется, понял что-то. Его взгляд стал пристальным, проницательным. Он медленно кивнул, как будто услышал неозвученные слова.

– Да, – тихо согласился он. – Страшно. Но иногда надо просто пожарить шашлык. И пережить один день. Потом – следующий. Иначе сойдешь с ума.

Тётя Оля вышла с подносом, и момент разбился. Но что-то внутри уже сдвинулось, обрушилось, изменилось навсегда. Я сидела рядом с человеком, который был моим кошмаром, и понимала, что страх постепенно замещается чем-то другим. Чем-то тёплым, сложным и пугающе притягательным. И это было самым опасным из всего, что со мной случилось.

Как ни странно, заснула я мгновенно. Первый раз за все то время, как меня увезли из дома. Скучала ли я по дому? Если честно, то не очень. По большому счету наша квартирка никогда не ассоциировалась у меня с понятием дома. Дом – это то место, где тебя любят и ждут, где тебе тепло и уютно, куда хочется возвращаться по вечерам и где тебя всегда поймут, нальют тарелку горячего супа и большую кружку с чаем, и никогда не упрекнут, даже если ты не прав.

Наш с папой дом был странным – неуютным и холодным, таким же, как и мы с ним – неустроенным и неухоженным, растрепанным, со старыми обоями и скрипучим полом.

– Ничо, ничо, Поля, – приговаривал папа, – Подожди чуток. Будет и на нашей улице праздник. Мы с тобой еще заживем! Домик купим у моря, виноград посадим или инжир.

– Пап, какой инжир? – смеялась я, – У нас с тобой даже огурцы не росли на даче, а ты про инжир с виноградом говоришь…

– Поль, будут деньги – все вырастет, – папа вздыхал, – Наймем спецов – они все сделают, не сомневайся даже.

– А деньги нам с неба упадут? – хмыкнула я, – На наши с тобой зарплаты даже герань для подоконника не купишь, не то что виноград. А уж про домик у моря – это несбыточные мечты… Лучше не думать о таком.

– Думать, Поля, всегда нужно. – папа погладил томик Достоевского, который постоянно читал, – Из любой ситуации есть выход. Всегда. Ты мне веришь?

– Верю, – отмахнулась я, – Ты салъдись лучше поешь. Что ты там пытаешься узнать, в книге? Перечитываешь ее в который раз?

– В этой книге, Поля, есть ответы на все вопросы. – папа бережно поставил потрепанную книгу на полку, – Великая книга…

Я резко открыла глаза в темноте, и мысль ударила, как ток: Книга. Та самая, потрепанная. .. Что если в этой книге было что-то, что могло помочь? Не зря же он не выпускал ее из рук. Достоевский. Преступление и наказание. Символично. Я вскочила с кровати и подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу. Что делать? Пойти и разбудить Демида, который спал на первом этаже или дождаться утра? Может быть все это только мои фантазии и Достоевский тут ни при чем? Нет. В любом случае, Демид должен решить сам – стоит ли все это внимания или нет.

Тихо, стараясь не шуметь, я спустилась по скрипучей лестнице вниз и прошла на веранду, где на диване спал Демид. Он лежал, закинув руку за голову, вторая рука свешивалась на пол…

Я присела на корточки... и не успела даже подумать, что делать, как он вздохнул во сне и повернулся на бок. Его свесившаяся рука теперь лежала в сантиметре от моей ноги. Я замерла, боясь пошевелиться. Вдруг его пальцы, теплые даже во сне, коснулись моей босой ступни. Я ахнула, но он не проснулся. Его рука просто легла поверх моей ноги, тяжелая и теплая, будто ища опоры. Я остолбенела. Глупость, случайность, но от этого прикосновения по всему телу разлилось странное, сковывающее тепло. Я не могла двигаться. И не могла уйти.

– Демид, – прошептала я, наконец, еле слышно.

Он что-то пробормотал во сне и открыл глаза. Сначала взгляд был пустым, потом сфокусировался на моём лице, потом опустился... на свою руку, лежащую на моей ноге. Он не отдернул её. Просто поднял на меня глаза, и в них читалось не смущение, а какое-то глубокое, усталое понимание.

– Ночные визиты, Поля? – спросил он хрипло. – Или кошмар приснился?

– Не кошмар, – выдохнула я. – Книга. Я вспомнила про папину книгу.

Он медленно сел, провёл рукой по лицу. Сонливость как рукой сняло. В его глазах зажегся тот самый острый, аналитический огонёк, но без злобы.

– “Преступление и наказание”? – уточнил он. Я кивнула. Он тяжело вздохнул. – Аркашка и его философия... Ладно. Рассказывай. Что именно он говорил?

– Он говорил, что в ней ответы на все вопросы, – торопливо выпалила я, вставая, чтобы разорвать этот странный физический контакт. Его рука медленно отодвинулась, оставив на моей коже ощущение тепла и тяжести. – Он постоянно её перечитывал. И называл “великой”. Мне кажется… я думаю, это не просто так. Возможно, там есть что-то. Заметка, пометка, ключ…

Демид смотрел на меня не мигая. В его лице шла борьба между скепсисом и азартом охотника, наконец учуявшего слабый, но реальный след.

– Ты где её видела в последний раз? – спросил он отрывисто.

– На полке в нашей комнате. Наверху. Она должна была остаться там, когда… – я замолчала, вспомнив, как его люди переворачивали квартиру.

– Когда мы всё вверх дном перевернули, – закончил он за меня, и в его голосе мелькнула тень раздражения на самого себя. – Значит, либо она всё ещё там, либо её уже нет. – Он встал, потянулся, и кости хрустнули. – Одевайся. Теплее. Едем.

– Сейчас? Ночью? – я невольно отступила на шаг.

– Ночью тише и меньше глаз, – он уже натягивал куртку. – И у нас, может, не так много времени, если твоя догадка верна. Только тихо, чтобы Ольгу не будить.

Через десять минут мы выскользнули из дома в промозглый предрассветный туман. Я сидела в машине, кутаясь в его старый свитер, который он швырнул мне перед выходом – “Надень, замерзнешь”. Он вёл машину молча, сосредоточенно, его профиль в свете фар был резким и напряженным. Город проносился за окном пустыми, сонными улицами, пока мы не свернули в знакомый, убогий район.