Чтение онлайн

Тихо работал мотор, за окном проплывали серые поля, и вдруг я услышала его смех. Тихий, сдержанный, беззлобный.

– Чему смеетесь? – прохрипела я, не открывая глаз.

– Да так, – он сказал. – Просто думаю. Жить и всё время бояться – нельзя. Себя загнать можно. Вот так, как ты только что. В землю вжаться и сдохнуть. Я так не умею. Не научен. Меня учили другому: если боишься – нападай. Если нельзя напасть – отдыхай, копи силы. Но никогда – не бойся просто так. Страх – это топливо. А не тюрьма.

Я молчала, прислушиваясь к его словам. Они были чужими, с другого полюса жизни, но в них была своя, страшная логика.

– Поэтому сейчас, – продолжил он деловито, – мы приедем к Оле. Ты умоешься, придёшь в божеский вид, поешь супчика её волшебного. А к вечеру мы поедем в загородный парк.

Я открыла глаза и уставилась на него. Он смотрел на дорогу, и на его губе играла та самая странная, почти что улыбка.

– В парк? – переспросила я растерянно. – Зачем?

– Кататься на каруселях, – невозмутимо ответил он, поворачивая руль.

Я думала, что ослышалась. Но нет. Он сказал это совершенно серьёзно.

– Вы… что, с ума сошли? – выдавила я. – Какие карусели? Там же Волк, там… книгу нужно…

– Книгу никто не унесёт, пока мы не приедем её забирать, – перебил он. – А Волк и его люди не будут искать нас в парке аттракционов в рабочий вечер. Это последнее место, куда они сунут нос. Правила маскировки просты: чтобы спрятаться, нужно быть там, где тебя не ищут. А нас будут искать в подворотнях, на вокзалах, в дешёвых мотелях. Не на каруселях.

Он на секунду отвёл взгляд от дороги, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд и потянулся к солнцезащитному козырьку. Откинул его, и передо мной оказалось маленькое зеркальце.

– Вот, полюбуйся, – сказал он. – На своё отражение. На бойца. Такой сейчас в бой не пойдёт. Нужно привести себя в порядок. И не только внешне.

Я посмотрела в зеркало. И чуть не ахнула. Растрёпанные, грязные от слёз и травы волосы. Заплывшие, красные глаза. Бледное, перекошенное страданием лицо. Я и правда была похожа на жалкое, затравленное существо, выброшенное на обочину жизни.

– Вот видишь, – его голос прозвучал без насмешки, констатируя факт. – Поэтому – умыться, поесть, отдохнуть. А вечером – парк. Чтобы вспомнить, как это – просто жить. Хотя бы на час. Чтобы страх превратился в злость, а злость – в силу. Поняла? И еще… давай уже на “ты”, ладно?

Я смотрела в зеркало на своё искажённое отражение, потом на его профиль – сосредоточенный, твёрдый, решительный. Он предлагал не бегство. Он предлагал тактику. Странную, безумную, но тактику. И в его безумии была ледяная, железная уверенность, которая вдруг начала передаваться и мне.

Я медленно, почти ритуально, закрыла зеркальце.

– Поняла, – тихо сказала я. И впервые за долгое время это не было словом жертвы. Это было согласием солдата, получившего приказ. Пусть и самый странный приказ в жизни: идти на карусели, чтобы подготовиться к войне.

Мы вернулись к тете Оле, и мир снова сузился до размеров ее уютной, пахнущей пирогами кухни. Я думала, Демид пошутил. Или сказал про карусели в каком-то переносном, безумном смысле, который понятен только ему. Я устроилась на стареньком диванчике на застекленной террасе, укутавшись в шерстяной плед, и попыталась читать какую-то книжку, которую нашла на полке. Слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Внутри была та самая пустота, которую он назвал “строительной площадкой”. Тихая, холодная и готовая принять любую форму.

Когда его шаги раздались на террасе, я вздрогнула. Он стоял, уже в куртке, и смотрел на меня тем же оценивающим, деловым взглядом.

– Пора.

Я уставилась на него, не понимая.

– Куда?

– В парк. Я же говорил. Карусели ждут.

В его голосе не было ни капли иронии. Только та самая железная решимость. Из кухни выглянула тетя Оля, вытирая руки о фартук. Она посмотрела на Демида, потом на мое потерянное лицо, и просто кивнула.

– Поезжайте. Отдохните. Вы оба на нервяке. Воздух, движение… вам полезно.

Она говорила так, будто речь шла о прогулке для поправки здоровья, а не о бегстве от преследователей. В ее тоне была такая незыблемая, домашняя уверенность, что возражать казалось кощунством.

Парк встретил нас яркими, мигающими огнями. Бывший загородный, ныне почти заброшенный, он работал вполсилы. Рев моторов картингов, визг тормозов “американских горок” и навязчивая, веселая музыка — всё это создавало сюрреалистический фон. Мы шли по аллее, и Демид молча купил два мороженых в вафельных стаканчиках. Я взяла свое автоматически, чувствуя, как холод щиплет пальцы.

Потом были карусели. Старые, скрипящие, с облупившимися конями и зверями. Он сел на огромного тигра рядом с моей ланью. Музыка заиграла, платформа закружилась, и мир превратился в калейдоскоп огней, темного неба и его неподвижной фигуры рядом. Ветер дул в лицо, холодный, живой. И вдруг из горла вырвался звук. Сначала неясный, потом превратившийся в смех. Настоящий, безудержный, почти истеричный от нелепости всего этого. Он обернулся, и я увидела, как его каменное лицо дрогнуло, и он тоже рассмеялся — низко, глухо, но искренне.

Мы катались на всем, что еще работало. На качелях-лодочках, которые раскачивались так высоко, что казалось, вот-вот перевернутся, и сердце замирало от восторга и страха. Мы ели сладкую вату, и она липла к щекам. Я смеялась, и этот смех очищал что-то внутри, смывая горечь и страх, как мощный, освежающий ливень. Я оттаивала. По-настоящему. Чувствовала каждую клеточку своего тела — живую, усталую, но живую.

Потом мы стояли у парапета, глядя на темный пруд, где отражались мигающие гирлянды. Демид доедал свой стаканчик, его взгляд был расфокусированным, устремленным куда-то в прошлое.

– Знаешь, для таких, как я, в детстве сладкая вата была чем-то вроде сказки, – сказал он неожиданно, голос его был ровным, но в нем что-то дрогнуло. – Видишь только издалека, на праздниках, у других детей. Розовое облако на палочке. Пахнет жженым сахаром и другим миром. Миром, где у детей бывают карманные деньги на всякую ерунду. Где можно просто захотеть – и получить.

Он смял пустой стаканчик, шуршащий звук странно громко прозвучал в воздухе.

– Один раз я стащил деньги у матери. Не много. Как раз на вату. Наказали, конечно. От души. Но вату я все-таки попробовал. Она оказалась липкой, слишком сладкой и таяла во рту быстрее, чем успевал понять вкус. Почти как это вот всё, – он махнул рукой, обозначая огни парка, наш побег, всю эту сумасшедшую авантюру. – Миг – и нет ничего. Только липкость на пальцах.