Чтение онлайн

Убит и Тугай, Ор-бек Перекопский. Выходит, панна Ядвига — вдова?

Янычары, пытавшиеся сгоряча атаковать гусарский строй, едва сумели вырваться из железного кольца.

Это еще не Турция, Эвлия-эфенди!

У турок нет пушек, а всадники в малахаях бессильны против мортирных стволов. Им еще повезло, что в королевском войске нет Стася Арцишевского! Как бишь он говорил? «Батарея, огонь, пся крев, холера ясна!»

Завтра татарам — снова на пушки. Они уже знают, что такое «пся крев».

Пойдут? Не побоятся?

Возле телег и возов, неровным полукольцом обступивших табор, было тише. Часовые в одинаковых черных каптанах напряженно всматривались вперед, в сторону королевского лагеря, все еще скрытого за клубами дыма. Но черных реестровцев было мало. Здесь царили белые.

Свитки, рубахи, полотняные штаны, соломенные шляпы. Кто в лаптях, кто в постолах, кто просто босиком. Посполитые — сотни и сотни молодых парней, почти без оружия, без лат, без значков и штандартов. Они не кричали, не праздновали, не хвалились — работали.

Тысячи лопат раз за разом врезались в землю. В мокрую землю, в сухую, в гнилую, болотную. Земля уступала, уходила вглубь, змеилась глубоким рвом. А за ним рос вал. Пока еще невысокий, приземистый, он поднимался вверх с каждой секундой, тяжелел, осыпался вниз рыжей порушенной твердью и снова рос…

— А от пан зацный до работы стать хочет!

— То просим пана до лопаты!

Они шутили — лишних лопат не было. Сотни копали, а еще сотни стояли на подхвате, готовые прийти на смену. Они привыкли работать и теперь, пока другие праздновали, не торопились к откупоренным бочкам.

Лыцари пируют, смерды копают. Так было всегда, ничего не изменилось.

Я медленно направился вдоль растущего на глазах вала. Может, повезет, может, среди часовых найдется тот, кто видел неуловимую Воронкивскую сотню?

— Какого полка, козаче?

— Тарнопольского, пане!

Дальше, дальше… Табор заворачивал влево, к болотистым берегам маленькой речушки со странным именем Пляшивка. Здесь тоже рыли землю — по щиколотку в воде, разбрызгивая рыжую жижу. Сколько же их, белых? Двадцать тысяч, тридцать?

Больше, наверняка больше!

— Какого полка, панове черкасы?

— Кропивянского, полковник пан Хведор Дхаджалий! Дальше, дальше…

Внезапно ровный строй возов и телег, сцепленных цепями, связанных веревками, разорвался. Вал, до этого ровно обтекавший лагерь, резко завернул вправо. Люду прибавилось — не десятки, а целые сотни муравьями рылись среди болотистой земли. Что-то большое, странной пятиугольной формы, росло на низких болотистых берегах.

— Эй, ви! Копать, копать! Vieux diable! Это есть редьют, а не фарм дю кошон!

Я не поверил своим ушам. Не поверил своим глазам. Захотелось перекреститься.

— Пане пулковнику! Пане пулковнику! А куды хвашины ставить?

— Ma foi! Ставь на фланг ля гош, глюпий голова! Тудья, тудья!

Славный шевалье дю Бартас… То есть пан полковник Бартасенко…

— Шевалье?! Мой Бог! Что вы тут делаете?

— Ба! Гуаира! Мой дорогой друг!

Жупан — нараспашку, мохнатая шапка набекрень, бородка торчком.

— Как видите, строю редут. Этот фланг, признаться, мне совсем не нравится! Синьор Богун, здешний фельдмаршал-лейтенант, обещал прислать десяток мортир!..

Смеяться? Плакать?

— Дорогой шевалье! Вы что, решили воевать?

— Но… — Его голубые глаза удивленно моргнули. — Надо же помочь этим славным черкасам против проклятых татар! Они уже совсем близко, я сам видел!

Наивный бог Марс так ничего и не понял!

— Конечно, эти вилланы — не войско, но синьор Богун обещал прислать три сотни ландскнехтов из этого, как его, прости Господи, реестра…

Мы поднялись на вал, и шевалье гордо развел руками, показывая сделанное. Оставалось только восхититься — редут строился по всем правилам.

Я поглядел на поле — неровное, усеянное недвижными телами — людскими и конскими. Дым уже развеялся. У дальнего леса проступили ровные контуры бастионов.

Королевский лагерь. Сегодня Его Милости Яну-Казимиру не повезло…

— Признаться, позиция тут очень удобная. Справа — болота, коннице не пройти, да и пушки подтащить трудно.

Менее всего хотелось думать о стратегии и тактике, но энергия шевалье захватила и меня. Редут — дело полезное, очень полезное, особенно если завтра счастье переменится. Но вот болото…

— Вы ошибаетесь, дорогой друг. Это ловушка.

Я прошел чуть дальше, к самому краю строящегося укрепления. Недоумевающий дю Бартас проследовал за мной.

— Смотрите! Через болота течет река. Она называется Пляшивка. Видите?

Узкая синяя полоска была почти незаметна среди густой зелени.

— Ну и что? — удивился он. — Очень удобно, с этой стороны лагерь нельзя атаковать! К тому же всегда можно отойти через гати…

Я вздохнул. Неплохо бы capitano Хмельницкому пригласить сюда хорошего гидравликуса. С одним митрополитом каши не сваришь.

— Дожди, шевалье! Река выступила из берегов. К тому же ее легко запрудить. День работы — не больше. И тогда здесь будет Венеция. Поверьте, я строил плотины, и не один год.

— Гм-м…

Трудно сказать, насколько шевалье оценил мои выводы. Военные — люди особого склада. Порох, шпаги, пушки — вещь незаменимая, конечно. Пока вода не подступит к горлу.

— Пане пулковнику, пане пулковнику! Гарматы привезли! И пушку большую, «Сирота» называется! Ох, и справная пушка! Куды ставить?

Шевалье вздохнул, взъерошил бородку.

— Извините, дорогой де Гуаира! Эти вилланы сами ничего не могут! Приходите вечером, моя штаб-квартира будет здесь, и… Mort Dieu! Давно я так не веселился!

Грозный полковник Бартасенко устремился прямо в гущу белых свиток, а я сообразил, что так и не успел рассказать ему о погибели Ор-бека. Ничего, еще будет время! С такой новостью можно прямо к панне Ружинской ехать!

Солнце ушло, и дождь, словно выпущенный тьмою на свободу, опять забарабанил по полотну палаток. Я порадовался, что так и не успел избавиться от шляпы. Плохо ли, хорошо ли, но «цукеркомпф», несмотря на свое название, все еще не развалился окончательно.