Чтение онлайн

– Нет.

– Почему у тебя все всегда лучшее?

Гарри отпивает шампанское.

– Как сказал Оскар Уайльд, у меня невзыскательный вкус. Мне всегда хватает лучшего. Ну, вообще-то я думаю, что это – лучший ресторан, и со мной согласны многие. А некоторые его терпеть не могут. Ты его не найдешь в списке Мишлена, это точно. Как видишь, на интерьер хозяева не тратятся. Но еда потрясающая.

– И чем же она так хороша?

– Секрет в жире и ингредиентах.

– В смысле?

– Большинство ресторанов в Париже сейчас учитывают то, что их клиенты следят за своим весом. Но здесь все иначе. Тут тебя готовят к сердечному приступу.

– Это хорошо?

– Попробуешь – поймешь. Во Франции много разновидностей кухни. В каких-то важно растительное масло или сливочное, а здесь важен жир. Они жарят самых вкусных цыплят в мире, и мы их, кстати, закажем. Шкурка покрыта скворчащим горячим жиром. Цыплята породы куку-де-ренн, лучшие в мире. А еще у них вкуснейший фуа-гра из тех, что мне доводилось пробовать. Его привозят прямо из Аквитании. Ты заметила, что на окне написано «foie gras des Landes»?

– Да.

– Так вот, «des Landes» означает, что он из Ланда в Аквитании. Опять же, лучший. Можешь попробовать любой другой фуа-гра в Париже, чтобы сравнить. Ингредиенты – вот в чем дело.

– Так мы закажем фуа-гра?

– А то.

Возвращается официант. Они заказывают фуа-гра и цыплят, а к ним галеты из картофеля. Из винной карты Гарри выбирает «Жевре-шамбертен».

– Готовься пировать, – улыбается он. – Картофель, в общем, лишний, но он так хорош, что я не могу отказаться.

Они пьют шампанское. Приносят фуа-гра. Три розовых ломтя с полосками желтого жира. Нарезанный поджаренный багет. Кусок несоленого масла.

– Ты меня превратишь в жирную свинью.

Клэр толстым слоем мажет фуа-гра и масло на теплый тост, они тают и смешиваются. Она вздыхает.

– Это, наверное, самое вкусное, что я ела в жизни.

– Правда? Американцы не пробовали по-настоящему хорошего фуа-гра. В том, что возят в Америку, полно консервантов. Вот этот – настоящий.

Они доедают фуа-гра. Клэр жадно вытирает последним кусочком хлеба тарелку.

– Оставь место, – советует Гарри.

– Прости. Ничего не могу с собой поделать.

Приносят цыпленка. Золотистого и сияющего, истекающего жиром. Рядом с ним лежат ломтики картофеля, приготовленные на пару и обжаренные, а потом запеченные в утином жиру и приправленные чесноком.

– Хорошо до безумия! – восклицает она, попробовав.

– Знаю. Но каждый вечер тут ужинать все же нельзя.

– Теперь понимаю, почему люди толстеют. Это необходимо. Худой все это съесть не может, хотя я очень хочу. Если бы я была толстая, было бы больше места для еды.

– Я забыл, какие тут крупные цыплята.

– Еще бы. На семью из четверых хватит.

– Наверное, я не смогу доесть.

– Исключено. Я тоже. Если я съем еще кусочек, то лопну.

– Возьмем с собой. Знаю, это дурной тон, но не могу это оставить. Слишком вкусно.

Они выходят из ресторана, держась за руки. На улице холодно, ветер несет обрывки газет. Магазины закрыты железными ставнями. Они проходят мимо почти пустого кафе. Проезжает несколько машин, потом мотоцикл. Такси нет. Они идут в сторону отеля. За занавесками в окнах слышен звук телевизора.

– Идти слишком далеко, – говорит Гарри. – Не волнуйся. Скоро попадется такси.

– После такого ужина необходимо пройтись. Кстати, спасибо.

– За что?

– За это, за все. За лучшие дни в моей жизни и лучший ужин.

Мимо них проходят по тротуару другие пары. Проезжает такси. Гарри его едва не упускает. Он свистит и кричит, и автомобиль резко тормозит. Они садятся в машину, называют адрес отеля. Огни Парижа светят только для них. Иной реальности нет. Они здесь и сейчас. Любовники в Париже. Они словно боги, тайно живущие среди смертных. Кроме них ничего не имеет значения. Внешнего мира не существует. Мир для них – вот эта Франция, этот Париж, эта комната, эта постель.

Последний день. Бульвары блестят от дождя. Клэр сидит в одних трусиках на постели, читает газету и ест апельсин. Аккуратно складывает корки в стопку. Гарри печатает. В комнате так мирно. Имитация домашнего уюта. На столе стоит поднос с пустыми кофейными чашками. Остатки завтрака. Самолет Клэр улетает сегодня днем. Его – вечером.

Она вздыхает.

– Ты чего? – спрашивает Гарри.

– Я просто не хочу, чтобы это кончалось, понимаешь? Не хочу возвращаться к реальности. Не в том смысле, что хочу остаться в «Ритце». Я хочу быть с тобой. Я даже не знаю, когда опять увижу тебя.

Он подходит к кровати и садится рядом с Клэр. Она протягивает ему дольку апельсина.

– Оно не обязательно кончится, – говорит Гарри, кладя руку ей на бедро.

– Можешь пообещать? – Ее глаза открываются шире, вглядываясь в него. – Я хочу верить тебе.

– Да, могу.

– Я прошу слишком многого.

– Мы не можем просто оставить все, как есть? А вдруг ты устанешь от меня? Встретишь кого-нибудь помоложе? Мне грех жаловаться.

– Мне никто не нужен.

– Это ты сейчас говоришь. А когда у меня выпадут волосы и зубы, призадумаешься, – говорит Гарри, смеясь. – Я намного старше тебя. Вряд ли тебе захочется менять мне калоприемник на праздничных обедах.

– Чушь. Ты станешь потрясающим стариком.

– У меня может начаться недержание. Это изрядно потрясает.

– Прекрати! – восклицает Клэр, ударив его подушкой. – Ты меня опять смешишь, а мне не до смеха.

– Как можно не хотеть смеяться? Запомни, смех – лучшее лекарство. Ты когда-нибудь была на похоронах? Всем всегда очень нравится, когда старый друг покойного начинает рассказывать совершенно неподобающие истории.

Они похожи на детей на круизном лайнере. Где-то за горизонтом ждет порт, в котором надо будет сойти. Но пока они только играют в это.

Я часто размышлял, о чем Гарри думал в те дни. Ощутил ли хоть раз вину и сожаление? Он вел себя, словно у него не было жены и ребенка. Неужели забыл о годах, проведенных с ними, о том, как они вместе смеялись, делили боль и радость, о людях, чьи жизни они затронули, чьи жизни он и Клэр могли разрушить? Куда он шел? Надеялся, что Мэдди не узнает? Может, он и хотел, чтобы узнала?

Больше всего меня озадачивает в поведении Гарри естественность, с которой у него все получилось. Словно он был рожден для измены. Возможно ли, что каким-то мужчинам она дается легче? Особенно писателям, актерам или шпионам – тем, кто так привык вживаться в другую личность, в иную жизнь, что теряет контакт с той единственной жизнью, которая важна.