Чтение онлайн

Мне кажется, многие на его месте переживали бы или хотя бы нервничали. Боялись, что его поймают. Обман раскроется, и домашняя жизнь рухнет.

Но Гарри все далось легко. Вероятно, он не думал, что жизнь полна настоящей боли и настоящих испытаний. Полагаю, он всерьез работал над книгой, но разве это не часть творческого процесса? Разве художник не должен страдать? В каком-то смысле это было несправедливо. Ему уже столько было дано. Гарри просто протягивал руку, и то, что ему было нужно, оказывалось у него. Он, правда, не так уж много зарабатывал, но это не имело значения. У него имелось нечто гораздо более важное – его способность вызывать любовь. Не удивительно, что он вдохновил Клэр. В конце концов, кто бы его не полюбил? Собаки, однокурсники, друзья, читатели, незнакомцы в барах. Он набирал любовь, как машина набирает пробег. Странно то, что, внушая любовь, Гарри хотел получить ее обратно.

Даже в колледже, где он был героем и всеобщим любимцем, он сблизился с Мэдилейн. Ей он был нужен больше, чем остальным, и он посвятил себя этой священной ответственности. Вероятно, чувствовал в Мэдди какой-то надлом, что-то, что под силу исправить только ему – и, осознав это, позволил себе полностью принадлежать ей. Я не говорю, что Гарри ее не любил. Верю, что любил. Но Мэдди нуждалась в нем или в ком-то вроде него. Вряд ли ему самому был нужен кто-то. Гарри всегда был самодостаточным, уверенным в своих способностях и ни разу в них не усомнился. Не возникало повода. Гарри упорно трудился, что это был труд, схожий с тем, который талантливый атлет вкладывает в тренировки. Он помогает ему быть лучшим в игре, в которую большинство из нас не надеется сыграть, да и не делает вид, что мог бы.

Уловил ли он в Клэр нечто, что мог исправить? Или это был всего лишь эгоистичный порыв? Мэдди предназначалась ему одному? Может, после многих лет, когда он был тем, кем его видели окружающие, он позволил себе взять то, чего хотел – даже если это вело к разрушению всего остального?

Разумеется, в жизни ничто не бывает настолько умозрительно. Его предательство выглядело так же естественно, как болезнь, как рак, тихо растущий в теле, а потом неукротимо вырывающийся, когда не останется ничего, способного его сдержать.

А Клэр? Я никогда не винил ее, хотя многие считали, что надо бы. Она была красивой, чувствительной, впечатлительной. Живой. Рвущей жизнь вместе с корнями. Нуждалась в любви и внимании.

Как она могла не очароваться Гарри? Ей с таким же успехом можно было запретить чувствовать траву под ногами или соль моря на губах. Это все равно, что велеть мотыльку не лететь на огонь, а цветку приказать не распускаться. Нет, если я кого и виню, то Гарри. Это ему, герою колледжа, бывшему морскому пехотинцу, не хватило смелости и преданности. Соблазниться легко, устоит только по-настоящему сильный. Он должен был бы суметь, но он, образцовый во всем, оказался слаб.

Я мог бы и дальше описывать, как они занимались любовью, гуляли по улицам, держась за руки, как настоящие влюбленные. Как разжигали друг в друге страсть – страсть к жизни, к любви, страсть, горевшую ради себя самой. В конце концов, это эгоизм и жадность – хотеть больше, чем идет тебе на пользу. А они пожирали жизнь, торжествовали над ней. Кто будет их винить? Мало что так захватывает, так опьяняет, как сознание того, что есть кто-то, всецело тебя желающий. И если это не дозволено, тайно, запрещено, возбуждение лишь растет. Кто в такие минуты думает о других? Они не имеют значения, когда существуете лишь вы двое в своей маленькой спасательной шлюпке. Есть лишь желание. Стыда нет.

Клэр хотела Гарри, а он хотел ее. Красота приводит нас в восторг, секс помогает осознать, кто мы, простейшие вещи становятся предметом зависти окружающих. Если тебя воспламеняют, ты горишь. Невозможно не загореться. Основы физики. Даже ребенку это понятно.

Но огонь сжигает все, что возникает на его пути.

Виктор Гюго писал, что наивысшее счастье в жизни – уверенность в том, что нас любят, но она основана на допущении, что подобная любовь возможна. Если мы убеждаемся, что ошибались, пустота, возникающая у нас за спиной, часто наполняется обидой и гневом. Гюго мог бы также написать, что наивысшее несчастье в жизни – обнаружить, что нас не любят. Одно дело, если мы уже предполагаем, что в нашей жизни нет любви, но по-настоящему нас ломает, когда любовь, которой мы дорожили, оказывается обманом.

Я приехал в Рим за неделю до Рождества. После Нью-Йорка меня удивило, насколько мягкой оказалась погода. Несмотря на то, что римляне укутываются в пальто и шарфы – никто не умеет так носить шарфы, как итальянцы, – они все равно продолжают сидеть в открытых кафе, кроме самых морозных дней. Я путешествую налегке, зная, что все необходимое могу купить на месте.

В первый мой вечер в Риме мы все идем смотреть сцену Рождества перед собором Святого Петра. Огромная площадь полна народа – римляне и туристы, монахини из Африки, бизнесмены, семьи, продавщицы, идущие с работы; все пришли полюбоваться на самый большой вертеп. Гарри сажает Джонни на плечи. Залитый светом фасад и коробейники, торгующие портретами понтифика, придают всей сцене карнавальный оттенок. Потом мы отправляемся ужинать в ресторан на Сан-Игнацио. Несмотря на ярко освещенные улицы и радостную толпу, переговаривающуюся на итальянском, наша маленькая компания мрачна. Мэдди держится отстраненно, Гарри погружен в себя. У обоих нет аппетита. Когда мы заканчиваем обсуждать общих нью-йоркских друзей, разговор сходит на нет. Джонни уже уснул, положив голову матери на колени.

Дома я спрашиваю Мэдди:

– Что-то случилось?

Джонни уложили в постель, и Гарри тоже ушел спать. Мы вдвоем. Зажжен камин. Я отдохнул от перелета. Появляется бутылка красного вина. Два бокала.

– Ты о чем?

– У вас все в порядке?

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

– Вы какие-то напряженные. Не знаю, что происходит, но я никогда не видел вас с Гарри настолько расстроенными.

– У нас все хорошо. Иногда к новому городу трудно привыкать. Язык. Обычаи. К тому же Гарри бывает не в настроении, когда пишет. Работы много, он плохо спит. И слишком много ездит.

– И все?

– Да.

Но я достаточно хорошо знаю Мэдди, чтобы понять, когда она чего-то недоговаривает.

– Ладно, – улыбаюсь я. – Если не хочешь об этом говорить, не надо. Я буду здесь неделю. Времени у нас достаточно.

– Да ну тебя, Уолтер! – весело восклицает она. – Если бы было, о чем говорить, я бы тебе сказала.

– Когда мы месяц назад встречались с Гарри в Нью-Йорке, он сказал, что с книгой возникли проблемы.

– Да. Наверное, поездка в Рим не была такой уж удачной идеей.

– А разве вы не можете уехать, если захотите?

– Можем, но у нас обязательства. Перед теми, кто дал Гарри денег, кому принадлежит эта квартира, кто снял нашу квартиру в Нью-Йорке, перед школой Джонни. И потом, есть еще Гарри. Я точно знаю, он не захочет говорить, что из-за Рима у него начались проблемы. Его выведет из себя одна мысль о том, чтобы вот так сдаться.

– Естественно.

Я понятия не имел, что на самом деле происходит. И Мэдди тоже. Если бы кто-нибудь спросил нас, считаем ли мы, что Гарри может завести роман на стороне, мы бы рассмеялись ему в лицо. Вы бы еще спросили, не строит ли он в подвале термоядерный реактор. Невообразимая ситуация.

Но мы слишком часто узнаем, что те, кому мы больше всего доверяли, могут нас обмануть. Газеты полны историй о банкирах, политиках, священниках и спортсменах, которые мошенничают, заводят интрижки, совращают алтарных мальчиков или употребляют стероиды. Регулярность подобных разоблачений, очевидно, и притупила шок от них. Мы живем во времена, когда предательство не удивляет. Единственное, что удивительно, – это наше вечное желание позволить обмануть себя.

Иногда нас предают друзья. Мой дедушка работал на ЦРУ. Во время Второй мировой войны он служил в УСС, а потом в Вашингтоне. Подружился с одним англичанином, таким же разведчиком. Англичанин часто бывал у дедушки дома, в Джорджтауне. Они вместе ездили на рыбалку, обменивались профессиональными секретами за стаканом бурбона, ощущая себя в безопасности – потому что знали, что они на одной стороне, сражаются с общим врагом. Пока, разумеется, не выяснилось, что англичанин был советским «кротом», завербованным в Кембридже до войны. Десятилетиями он передавал русским западные секреты, и некоторые из них он, без сомнения, узнал от моего деда. Разоблачение не только положило конец карьере моего деда, но, что важнее, убило в нем веру в людей. Оно превратило деда в отчаявшегося несчастного параноика; боль от предательства оказалась для него непосильна. Он сам являлся разведчиком, обман был частью его жизни, но тем сильнее его ранило, когда его самого обманули. Когда через несколько лет он умер, это стало для него избавлением. Англичанин дожил до почтенных лет в московской квартире, полковником КГБ при многих наградах. Об этом писали все газеты.