Чтение онлайн

над криками сверчков

и над луной,

куда реальней и куда прекрасней

строки одной. И даже – не одной.

Ведь жизнь прекрасна

даже без прикрас,

поскольку жизнь даётся только раз.

Жить тем, что будет после –

будет поздно,

поскольку всё, что к нам приходит после –

ничто.

Не-Бог,

не-чёрт,

не-пустота,

не-сон,

не-явь,

не-зло,

не-доброта,

не-ложь,

не-правда,

не прикосновенье

рук Шивы,

не плохое настроенье,

ни света – дням,

ни транса перед сломом,

ничто – что нам не обозначить словом.

Пер. Ефим Бершин

Никто не поймёт –

как получилось:

то, что любила,

убыло с пылью.

Вчерашний вздох

спирает горло.

Дохлые крысы

гниют соборно

в лужах отхожих.

Всё, что природе

стало негоже, –

она изводит.

Судьбы твоей дням

не срифмоваться.

Мыслям разбродным

не рассосаться, –

подобно толпе

уличной ночью,

что болью потом

память источит.

Но общие в памяти

вещи и звуки

лишают смысла

"потом". И потуги

проникнуть туда,

как в игольное ушко,

напрасны. Верблюд

ушлый из ушлых

в него не посмеет

проткнуться, – кичиться

победой стоической,

приобщиться

к славе Христовой.

Пустыня стонет:

вульгарная юность

её уж не тронет.

Пер. Нодар Джин

С тех пор, как умер ты, ничто не изменилось.

Ничто и не должно было – наверно.

Всё хорошо по-прежнему, уныло.

Так лист пустой лежит безверно, –

без упования на мысль и краску…

Всему завязка – доллар, как и было.

И, как и было, меньше значит кто ты есть,

чем с кем была, – жила, водилась.

И, как и прежде, небольшая честь,

на мир смотря издалека, твердить о том,

что это – дом терпимости.

Но всё же – дом…

Ничто не изменилось. И боюсь,

ничто и не изменится отныне.

Для этого необходим союз

отваги с волей. А точнее, – крестовина.

Ещё – готовность в крест раскинуть руки.

Ничто не изменить без муки.

Но мы расстаться не умеем даже

с ушедшим миражом. Начаться снова.

Спряженье страхов и отрад дешёвых –

вот что такое человек. Ажиотажа

он никогда не стоил. Не ошибка

природы. Не трагедия. Не шибко

что-нибудь вообще. Вот, скажем, дверь.

Он вознамерился её открыть, –

но как бы брезгует. Или не верит,

что хочет… Проявляя прыть

в пустом смотреньи в сторону пустой

стены, где эта дверь. И в позе той

одной он постоянствует. Но тень

на той стене его бледнеет что ни день

и постепенно сходит в грязное пятно,

которому движенье не дано.

Ничто не изменилось.

Может, – я немного.

Боюсь – не к лучшему.

Когда-то я слезилась

при виде чайки на закате. Одинокой.

Теперь уж нет. Теперь уже слеза –

такая трудность… Как побить туза.

Ещё, боюсь, по ходу этих дней

неумолимей стала я. Трудней.

Как тот отставленный любовник,

что не побил привычку, – верную жену.

Любовь беснуется иль топчется виновно, –

не склонна жизнь пускать её в свою страну.

Теснит со всех сторон. Бесшумно

колотит доводом благоразумным –

и приучает нас считать привычку

самой любовью: как кавычку и кавычку,

не различаем свой и посторонний дом,

когда подолгу в доме том живём.

Добропорядочности вымученной цвет

на наших лицах проступает. Стёрты

следы страстей. Что ни лицо, – портрет

усовестившегося чёрта.

Не доброту года несут ему, – морщин

тугую сеть, в которой вязнут нимфы,

заладившие: «Чистоты причина –

усталость плоти, помутненье лимфы.»

И вот тогда Своим мы нарекаем Домом

плавучий остров, Несвоейземлёй рекомый.

Тогда – кого любили, изживаем

во имя тех, с кем время убиваем.

А вместе с ним – себя. Мы умиранию

с корнями – учимся во имя выживания.

И начинаем из последних сил цепляться

за жизни полу-затонувшей остров-круг.

Полу-чужой, полу-знакомый… Нам сдаваться

пора. Исторгнуть исступлённый вой.

И вздрогнуть в тошном страхе, если вдруг

мы это назовём Судьбой.

Пер. Нодар Джин

Мы всё имели ровно,

Но он в дерьме

Копаться хладнокровно

Не умел.

Он притворялся трупом,

А мертвецу

Существованье – глупо,

Не к лицу.

И жил он, как затворник

Не жил, – тужил. А

Я в портах позорно

Жила-грешила.

Мы в жизни были швахи.

Печаль одна

Была у нас. И страхи

Одни. Вина

Одна. И лгали часто,

Но он ко лжи

Постольку был причастен,

Поскольку жил.

Своею жизнью мало

Он дорожил, –

Как будто ему дали

Помятый джип

Или такую тёлку,

Что не помять.

Но он молчал. Он только

Не мог понять,

Что я, как звуки в джазе,

Как в зубе дрель,

Кручусь, кричу в экстазе