Чтение онлайн

Смотрю на всё, что есть окрест,

не сквозь забот насущных крест,

а сквозь петлю моих воспоминаний.

Мне в горло все они впились,

как в риф полипы. "Торопись! –

шипят. – Беги отсюда без прощаний!

Беги!

Беги без обещаний,

колебаний и оглядки.

Беги из места,

где нехватке

всего и вся обязано

виденье,

в котором тесно связаны

впаденье

пчелы в гудящий транс

и ниспаденье

её в гуденьи общего презренья.

Беги во имя самого движенья,

пренебреженья к Азии,

к реченьям

её про истины лишенья и смиренья,

беги её: при первой же оказии

она в тебя вонзает нож, –

твоё существованье. Ложь.

Твою печаль.

Её тебе

никак не вытравить теперь.

Она, как жизнь,

покрыла сплошь

тебя. Забудь её.

Не трожь.

Не трожь и эту жизнь твою.

Беги скорей

её. Рывок – и вон из ней.

Смотри – тигрица агнца забивает.

Смотри – овцы кровицей запивает.

Вот и беги. Беги. И при

этом клеть свою запри,

чтоб не вернуться. Не молись, – не ври,

как врут и врали будды толстозадые,

что кармами закармливают, гады!

Не верь ты их слюнявым всхлипам

и сиплым увещаньям. Липа!

И обещаньям, будто в случае

таком-то ждёт нас что-то лучшее,

что скоро вечность сладкую разделим

с бездельниками в рае да в безделье…

Запомни же, что вечность ждать не следует.

(За ожиданьем продолжения не следует…)

Пер. Нодар Джин

Из розовой краски, я видела, птицы фламинго

взрывались и рвались на волю, стараясь картинку,

испортить, привлёкшую к клетке толпу из зевак.

И голосили вовсю, чтобы голос иссяк.

Они изводили себя, – пусть и белую зависть

серостью серые в них пробуждали раззявы…

И – отшумели. Теперь уж блуждают, как в Праге –

Кафка когда-то: отсутствуя, в трансе и мраке.

Но в забытьи своём розовом птицы, как Иов,

робко теперь уже просят у Бога лишить их оков –

неанонимности, красок, узоров, надежд,

и в голубей обратить, в безобразных невежд.

"Нам бы и голос такой обрести, как у них,

ибо ушей мы не знаем помимо глухих

к чистому голосу боли, к стенанью бродяг.

Нам – воробьями бы, Господи, цвета дождя.

Или булыжником нам непотребным бы стать –

слишком тяжёлым, чтоб кто-то нас стал поднимать.

Доля шутов городских нам давно надоела:

красочность наша и искренность – гиблое дело".

Но будет – как было всегда и как есть: голубей

к мусору тянет потребному, а воробей

славит простое и серое… Серому люду,

птица фламинго нам люба, прекрасный ублюдок.

Пер. Нодар Джин

Ал-ла-а-ах! – и с воплем

на волю тщится

пробиться боль из груди, куда

она проросла из хаоса раньше,

чем из него пробился мир.

Вместо неба это пространство

проклятием пребывания крыто.

Вместо птиц солдаты с железными

крыльями реют, – сеют смерть.

Входит в скалистую землю неистовство,

как и влага, однако, – зря.

Ничто ни к чему в ней пристать не может.

Не может она ни родить, ни радеть.

Может крошиться,

но что ни крупица, –

страдает отдельно от всех, в себе.

Снуют на ней ослы привиденьями.

Люди мелькают зыбкими тенями.

Сердца у них забыли сердцами

быть, обернулись сухими мехами

желудков пустых, как полы и голы

гор кандахарских пещеры и норы.

К глазам, от лишений лишившимся мысли,

тяжёлым, как доля пса при слепце,

не пристанет и жалость отныне,

стынет в них вместо – мести свет.

Спасенью умение забыванья

да ломоть хлеба да горсть любви

хватили вполне бы… Теперь уж неба

остатки осталось молить о том,

чтоб земля покрылась густым туманом,

чтоб детей ослы унесли бы в ночь

прочь от родителя, злого дурмана,

чтоб исход по горной кружной тропе

вывел их к обетованному полю,

где красным только маки мерцают,

чтоб в красном этом они завалились

и задышали забвением вволю.

Пер. Нодар Джин

Жизнь моя

здравым смыслом замучена.

Сижу, наблюдаю за ней неотлучно

в кривую лупу:

она ядозубой

въелась пиявкой

и в плоть, и в душу…

Но я, как из лавки червивую грушу,

выброшу вместе с душой и тушу.

Сижу, наблюдаю –

воспоминания

в зловещий разрастаются гриб.

Потом –

пустота внутри и молчание,

как у выпотрошенных рыб.

Все, как они, –

на одно лицо.

Остаётся, сыграв в орлянку,

выбрать одно – и в конце концов

к нему спуститься.

А эту стремянку –

вон,

чтоб ни памяти, ни надежд,

ни нужды под людей рядиться,

ни украшений их и одежд,

в жабу канавную бы превратиться

и перекрыть канаву щитом:

в зелёной слизи

зелёной уродине,

незачем мне в состоянии том

будет и небо –

бездомная родина

звёзд, освещающих только себя