Чтение онлайн

– Пьяница проспится, а дурак никогда.

– Так в чём же дело?

– Глядите… Человек ходит, как по воде плывёт: и сам себя не видит, и следу нет: со стороны видней. Нет, так и нет, чего ж станешь делать? До седых волос дожил, а ума не нажил.

Точно горькая нотка оборвалась. Он помолчал и добродушно прибавил:

– А все к Фролу, как что – к Фролу… Один пришёл – дал совет, супротивный пришёл – и ему нет отказа, – и умён, да толку ни тому, ни другому: сердце не камень, обоих ублаготворил – никому ничего не досталось.

– Ох уж, как ты начнёшь туману наводить, слушаю тебя, слушаю и ничего не понимаю.

Фрол рассмеялся.

– То-то дураки мы… так дело-то и ведём, – и Бога, и чёрта чтоб не забыть, а глядишь и выходит: ни Богу свечка, ни чёрту кочерга.

– Ну, а скажи мне, почему мои мужики всё перечат мне. Как по-твоему, дело я им советую?

– Коли уж не дело… Известно, дураки… Мужик, что бык, сейчас тащи его за рога: что больше тащи, то больше упрётся… Бык он, бык и есть. Ты ему своё, он тебе своё… Так у вас друг с дружкой нелады и идут. Ты хочешь, как лучше и им, и себе, а они – только бы им ладно.

– Да разве так можно, чтоб одному только хорошо было?

– Когда можно? Ты вот им землю отдай, а сам иди, куда знаешь… Ладно бы… да, ведь, близок локоть, да не укусишь.

– Да, ведь, не дадут же землю… не отберут же от нас…

– Известно, кто ж её даст? Другой, пожалуй, и взял бы, да руки коротки… Не у всех она, лапа-то, загрёбистая, – купец какой-нибудь загребёт тысяч двести десятин и володат; а ты с своей-то короткой лапой что? только за соху и держаться ею.

– Ну что ж, по-твоему, добьюсь я с моими мужиками толку?

Потапов усмехнулся.

– Устанешь… собьётся дело… По-моему так.

– Что ж, по твоему, делать?

– Мне-то тебе что указывать? книга перед тобой, – раздумчиво проговорил он, – я что? – трава… гляди сам.

Потапов задумался и уставился глазами в землю.

– Я бы тебе сказал басенку, да как бы моё глупое слово пришлось…

– Ну, ну, говори.

– Нашёл человек лошадь… нашёл и телегу… а упряжи нет. Привязал к хвосту телегу… думал: доеду…

– Ну?

– Не доехал же, – добродушно усмехнулся Потапов…

Так какой-то туман: таращишь в нём глаза до боли, мерещится что-то и опять тонет в какой-то мгле.

Юстин Александрович – человек совсем другого склада; это богатый, самодовольный мужик, говорит экивоками, хотя и не тип кулака, торгующего своими капиталами. Он первый жнец, первый косарь. Деньги за работу, как говорят крестьяне, платит «все», но и работу, при своём личном примере, получает тоже «всю».

– Беда мне с моими мужиками, – жалуюсь я.

– Беда, сударь… необразованность…

– Что ж необразованность? всё-таки понимать можно; не мудрость уж такая…

– Какая тут мудрость: дело на виду.

Юстин Александрович помолчал и проговорил:

– Мают они вас…

– Мают-то, пусть мают: толк бы вышел… Ты как думаешь, выйдет толк?

Юстин Александрович усмехнулся.

– Не знаю уж как и присогласить вас: не чается мне что-то. Народ слаб стал. Действительно, прежнее дело… К примеру, Алексей Иванович…

Эта параллель с крепостничеством неприятно задела меня.

– Алексей Иванович кнутом да розгами вбивал ум, – угрюмо проговорил я, – а я свет несу, я знание предлагаю.

– Известно, к примеру, неволя была, необходимость, будто; а сейчас, хоть у вас взять: сугласен, – бери, к примеру, там выпуск, альбо землю; нет сугласия, – иди на все четыре стороны… Сейчас богатеям не показалось – скатертью дорога; на свой, дескать, пирог я ртов найду. Оно, конечно, хоть их взять: денежки тебе за землю готовые принесут, – их тебе не работой доставать, – их дело это, твоё – получай что следует. Да вот неохота тебе: милости много, жалеешь всякого и денег тебе не надо… только бы по-твоему дело шло… Оно, конечно, богатый куда захотел, туда и ушёл, ну, а уж бедного сила не берёт, он уж должен твоей милости кориться: ему свет закрытый – хочешь не хочешь, а деться некуда. Всё одно, что рыба в неводе: пусти – вся разбежится, а невод держит; крупная хоть и попалась, ей полгоря: только и всего, что сеть прорвала: сила берёт; а мелкая вся тут…

И всё сравнения, экивоки, какой-то лабиринт мысли.

– Они, ведь, тоже неспроста, – усмехаясь, самодовольно продолжал Юстин Александрович, – у него, дескать, – про твою милость сказывают, – ни богатых, ни бедных не будет: Господь не уравнял – он, вишь, уравнять вздумал.

– Господь не уравнял, да приказал равнять.

– Ну вот, а они своё. Сейчас в миру: справный хозяин, – ему в первую голову и приходится ухо востро держать… Хоть, вот, подать, или ренда: круговая порука; ну, побогаче и опасается, уж он и смотрит в оба… Другой, конечно, каштан, прямо сказать; а другой, ведь, только себя блюдёт. А подлегчи его: голи-то найдено. Порядочному мужику поэтому только уходить. Ушёл один, другой: глядишь, попутнее разбежались, а последних грудь, пожалуй… грудь, когда нечего взять с него…

– Да мне и брать не надо…

– Твоё-то дело так… Я к примеру… Не надо брать, так, конечно, о душеньке своей что не позаботиться; а ежели, вот сказать, везде такие порядки, ну прямо сказать – нельзя жить… Тут в пять лет так народ измотается… Беда!..

– В пять лет у меня народ в каменных домах будет жить.

– У тебя-то так, у тебя милости много…

– Не моею милостью, а своим делом встанут они на ноги.

– Так-с… – вздохнёт, бывало, Юстин Александрович и оборвёт разговор, перейдя круто к тому делу, по которому приехал.

Дескать: разговаривать-то с тобой только время вести.

Время было ехать в Рыбинск. Юшков прислал нарочного, что барки благополучно выбрались из Сока и теперь идут по Волге.

На прекрасном волжском пароходе, в лучшую пору (конец мая – начало июня), когда цветёт черёмуха, когда берега залиты изумрудною зеленью, проехал я в первый раз царственную реку. Пусть по грандиозности она уступает морю; пусть яркостью красок она стушёвывается перед югом; но есть в ней такая невыразимая чарующая прелесть, какой ни на каком юге не сыщешь.

Вот наступает вечер. Аромат черёмухи, липы наполняет свежеющий воздух. Заходящее солнце скользит по гладкой поверхности реки. Вот уютный хуторок на обрывистом берегу. Прихотливая дорожка, извиваясь, сбегает к реке. На самом обрыве виднеется беседка. Уютно прижавшись где-нибудь на палубе, я чутко прислушиваюсь и к однообразному бою парохода, и к тихому плеску реки, и к резкому вскрикиванию чайки. Рассеянный взгляд скользит по изгибам сверкающей реки, тонет в бесконечной синеющей дали, а в голове блуждают оборванные мысли то о Рыбинске, то о домашних, то о князевцах. На душе спокойно, ясно, тихо, как тих и ясен этот догорающий весенний день. Давно село солнце, потемнело и посинело ясное небо, загорелись одна за другою яркие, крупные, как капли свежей росы, звёзды. В воздухе посвежело, пассажиры ушли с палубы, только изредка проходит озабоченный помощник капитана, да слышен окрик матроса, меряющего глубину шестом.