Чтение онлайн

— Олег, погоди, — полезла за пазуху достала резану. — Возьми на торгу суму кожаную, да побольше.

— Спрячь, глупая. Принесу тебе суму. И вот еще, Раска, зови меня Хельги. Рано пока Шелепом объявляться. Разумела?

— Ладно, — кивнула. — Но и ты уж перестань мне указывать. Ты как свёкор мой — сюда ходи, сюда садись. Не за тем из дому бежала.

— Вон как, — хмыкнул. — Добро, но тогда уж не чуди.

И пошел меж сосенок, а вскоре и скрылся из виду.

Раска обождала малое время, прошлась туда-сюда, а когда разумела, что одна, скинула надоевший кожух и тяжелый горб.

— Велес, снова благо тебе. Прими не побрезгуй, — взяла из котомки снеди и пошла в темень лесную*.

Там выбрала низинку, походила противсолонь*, славя скотьего бога, да и оставила под кустом требу свою немудреную.

Потом уж на светлом бережку скинула старую поневу и в одной рубахе вошла в воду. Студеная быстрая река приняла ее радостно: не сволокла течением, не обрызгала против воли. Покачала на малой ласковой волне, подарила песочка белого, каким Раска терлась долгонько, смывая дорожную пыль и грязь.

Костерок запалила наскоро: обсушиться, косы сметать. Согрела ножки, помыла поршни, надела чистого, какое сыскала в тюке на горбу. Кожух грязный вытрясла, свернула про запас. Расправила поневу ненадеванную, полюбовалась вышивкой на рукавах новой рубахи: узор вдовий сама выводила перед зимой, ровно через седмицу после смерти мужа.

Котомку перетрясла, снеди, какой осталось, съела, а вот с серебром заминка случилась: Хельги-то поверила, но с опаской, с того увязала ногаты поплотнее, спрятала в мешок на самое донышко. Гребень убрала, рубаху, в какой купалась, высушила, и тоже прибрала. Потом уж и села дожидаться сумерок, а вместе с ними и Хельги Тихого.

От автора:

Темень лесную — светлых богов славили днем при свете солнца, темных — ночью или в тени. Велес — главный славянский бог земли, воды, скота и подземного мира. Подземный мир — темный.

Противсолонь — против часовой стрелки или против хода солнца от востока к западу. Посолонь — по часовой стрелке или по ходу солнца от востока к западу

— Ньял, вернусь вборзе, — Хельги сбежал по сходням. — Не один.

— Твой гость — мой гость, — высокий варяг улыбался. — Хельги, тут по течению видал ладью, на боковине знак Хороброго. Ты понял?

— Где? — Тихий остановился, нахмурился.

— У Осок. В протоке встали, как псы попрятались. Покрыли позором Хороброго. Хельги, а этот Водим смелый был. Молодой совсем, а не испугался пойти против Рюрика.

— Смелый, а псы его — трусливые.

— Ладно, иди. У тебя лицо счастливое, и я рад. Гость будет хороший? — Ньял достал из-за пояса сухарь и разгрыз. — Словенский хлеб кислый*. Мне нравится.

— Гость хороший, но ты Ньял на него сильно-то не гляди. Обижусь.

— Хельги, ты приведешь женщину? Красивая? Твоя? — Ньял шагнул было за другом.

— Раска, — только и сказал Хельги.

От Ньяла не скрывал ничего: тот все знал и об Раске, и об вороге кровном — Буеславе. И сам варяг крепко верил Тихому, своему давнему побратиму.

— Твой большой Звяга шепнул мне, что сгорела. Жива? Я опять рад за тебя! Надо бы эля выкатить!

— Выкачу, — Хельги махнул рукой и пошагал по светлым сумеркам.

На торгу потолкался в рядах, прихватил для Раски суму, теплую одежку из пестряди* да с подбивкой. Потом дворами да к леску, а там уж выискал бережок, на котором оставил ясноглазую.

Спускался к воде, улыбку давил. Радовался, что уцелела девчонка и норовом окрепла. Благо дарил Перуну, что свел их на пыльной дороге в одном обозе, что толкнул его пойти за горбуньей, вызнать, что за нежить прячется под старым кожухом.

Свернул за сосенки и встал как вкопанный. На бережку девицу увидал: уная, двукосая, ладная. Понева тугая на ней, рубаха белая шитая, косы долгие и толстые, на лбу бабье очелье — широкое и нарядное.

— Раска? — и суму обронил.

Она обернулась, брови свела к переносью, опалила взглядом — глаза ясные, а прожгло насквозь.

— Чего так долго? — руки в бока уперла, едва ногой не топала.

— Пришел же, чего ругаешься? — Хельги раздумал малый миг, а потом улыбнулся шире некуда. — Раска, тебя не узнать.

И наново глядел на пригожую. Еще десяток зим тому знал, что не похожа ни на кого, а нынче — сам увидал. Лик тонкий, брови ровные и темные, сама до того ладная, хоть руки прячь: хочешь, не хочешь, а протянешь обнять и приласкать. Не так, чтоб красавица из первых, но манкая до тряских коленок.

— Чего глядишь? — нахмурилась. — Дыру прожжешь.

— Как не глядеть? Выросла ты. Красивая, — Хельги подобрал суму и подошел ближе.

Лоб у Раски гладкий, грудь высокая, стан тонкий. Тихий разумел, что вздумай он обнять так в две ладони бы и обхватил.

— Хельги, бесстыжие твои глаза. Чего уставился? — подалась от него, не иначе, опасалась.

— Сердитая ты, неласковая. Думал, горб скинешь, подобреешь. Ан нет, промахнулся, — Хельги скалился, потешался. — Держи, вздень на себя. Чуть стемнеет, и пойдем. Раска, по светлу не поведу, либо скрадут, либо узнают. Тебя однова увидишь, уж не забудешь.

— Сладко поешь, Хельги, — она склонила голову к плечу, да и улыбнулась.

Тихий и вовсе выпрямился, плечи расправил и все с того, что ямки на щеках увидал — пригожие, милые.

— Ну спляши еще, — ехидничала. — Иль песнь спой. Хельги, ты сестрой меня назвал, а сам статью похваляешься. Все вы одинаковые, — Раска перекинула косы за спину и руки на груди сложила.

— Что, не пригож? — Тихий и не подумал злобиться. — Раска, а чего ж не похвалиться, коли есть чем, — подмигнул шутейно.

— Болтун, как есть болтун. Ты и горбунью привечал, и ко мне ластишься. Видно, тебе всякая по нраву.

— Только слово скажи, ни на кого боле не взгляну. Веришь? — подкрался, бровями поиграл потешно.

— Верю, — усмехнулась. — С ночи и до утра на меня глядеть станешь, а иным днем другая подвернется.

— Обидные твои слова, ой, обидные, — улыбку не сдержал и прыснул коротким смешком. — Одежку вздень, идем, пора. Ждут нас.

Раска улыбку с лица смахнула, кивнула понятливо и пошла укладывать в суму пожитки. Хельги и глядеть не хотел, а все одно, прикипел взором к ладной молодухе. Встала на колена, так понева натянулась, рубаха облепила тонкую спину. Тихий головой помотал, будто стряхнул с себя морок, и стал глядеть на реку, а та, румяная по закату, журчала смешливо, будто потешалась над парнем.