Чтение онлайн

Другим днем под окна ее домка пришли девушки-соседки: просили и кошелей, и очелий новых, и тисненых обручей. Следом и мужи повалили: кто за опояской, а кто за беседой. Глядели на Раску, любовались, с того и вои, каких Хельги оставил стеречь, не скучали. Ярун отлаивался, теснил непрошенных гостей с подворья, Осьма — и в ворота не пускал, а дядька Звяга грозил огромным своим кулаком.

Раске бы радоваться — деньга пошла, — а она печалилась, тосковала. Сама не знала с чего: то ли из-за нового места, то ли из-за неги непрошенной, какой щедро окутывала весна. Томилась уница, а чем — сама не разумела. Вроде ждала чего-то, да знала — не случится.

— Расушка, у тебя глаза блескучие сделались, — потешалась рыжая. — Хельги пригожий, сильный.

— Пригожий, сильный, — кивнула уница, пропуская меж пальцев рыжие волоса подруги. — Правду сказать, рада, что вернулся. Близ него спокойно, Улада.

— Ой, ты-ы-ы, — рыжуха заерзала на широкой лавке. — Люб тебе?

Раска уронила гребень, поднялась и пошла будто слепица к оконцу. Прислонилась к бревенчатой стенке и принялась глядеть на улицу: вокруг отрада, а на сердце муторно. Навалилась тоска, сжала туго горло, с того и слова посыпались, да не пустые, а горькие:

— Любовь не про меня, Уладушка. Сколь раз видела, как подружки милуются с парнями, сколь раз чаяла, что и для меня любый сыщется, а все не то и не так. А ведь многие за мной увивались. Я вот гляжу, вроде и собой хорош, и силой не обделен, а как руки протянет, так все во мне сжимается. Одного только и хочется — бежать без оглядки.

Вздохнула тяжко, почуяв, как слезы подступили. Иным разом сдержала бы себя, но нынче — обессилела. То ли весна теплом повеяла, дурманом окутала, то ли другое что, но с тоски Раска заплакала, да горько, жалобно.

— Лада Пресветлая! Да что ты? — рыжая метнулась к подруге, обняла. — Милая моя, хорошая, не плачь!

Улада и сама рыдала, все гладила Раску по волосам, утешала как могла, да не сдюжила: уница слезами умывалась долгонько.

Много время спустя, опомнились, провздыхались, поплескали водицей на щеки и уселись наново у открытого окна. Раска взялась было пояса плесть, а Улада не дала:

— А муж твой как же? — прошептала.

Уница вздрогнула, голову опустила низко. Отвечать-то не хотела, но само будто выскочило:

— Не любила, жалела, — помолчала малый миг: — После него и вовсе…

— Что? Что вовсе? — рыжая любопытничала.

— Разве ж девица поймет? Одно скажу, для всех любовь отрадна, но не для меня. Я будто порченая.

Улада голову опустила, а когда подняла, Раска ее и не узнала: глаза пламенем полыхают, а лик и ее, и не ее!

— Проклятье Мелиссинов. Началось с Евдокии, после нее до седьмого колена жены рода любви не знали. Жили, рожали, а мужам не радовались. Ты, Раска, дочь Ели — колено восьмое, но и тебе порча аукается. Пока не отведаешь плети, любовь тебе заказана.

Уница обомлела, замерла, но через малый миг, встрепенулась:

— Ты чего говоришь-то? Как это любви нет? Матушка моя батюшку любила!

— Нет, — Улада глянула страшно. — Силой увез, в лесу жить заставил. Потом привыкла. Тебя любила до обомления, за тебя и муки приняла. Так ведь, Раска?

Уница затрепыхалась, вскочила с лавки, заметалась:

— Откуда знаешь? Об том никому не ведомо! Кто ты?!

— Я-то? — Улада встала двинулась к Раске. — Невеста, убиенная до свади.

— Ой, Щур меня! Берегиня*! Отчего Уладой прикидываешься, почто мучаешь сироту?!

— Не мучаю, сберегаю, — ухмыльнулась нежить. — Теперь и тебя беречь стану. Скажешь, не рада?

— А чего меня беречь? Я и сама не бессильная, — Раска говорила тихо, опасаясь рассердить нежданную гостью.

— Не скажи, красавица. Тебе поболе Улады надобно. Она простая, ласковая, умом легкая, чуть ведунья. Ее беречь просто, всего-то и надо, что отваживать лихих людей да подманивать хороших. С тобой тяжко. Ты сама себе наказание.

— Это как так? — Раска от любопытства позабыла, что с нежитью говорит, пусть и светлой, но из нави.

— А так, — берегиня подошла близко, встала вровень с уницей, да пригладила ей волоса надо лбом. — Примечаешь только дурное, а хорошее упускаешь. С того и беды к тебе липнут, как репьи к псице. Плохое изживать надо, из себя выталкивать, да радости не бояться. Раска, помни про плеть. В том твое спасение.

— Скажи, светлая, отчего ты к Уладе прилипла? И что за плеть такая? Мне под кнут встать, так что ль? — уница страх и вовсе утратила, разглядывала Уладу-берегиню.

— Она тебе про сестрицу Ладу сказывала? Так я она и есть. Стрелой меня посекло во время бунта, я и перекинулась. Близные* мы с Уладой, так в ком же мне быть, ежели не в своей половинке?

— Батюшка Род! И как я не додумалась, Лада ведь*! — уница всплеснула руками.

Берегиня нахмурилась и обернулась к оконцу, прислушиваясь. Миг спустя, улыбнулась и вновь поглядела на Раску:

— Что бы с тобой не случилось нынче, норов смири, слушайся, не ругайся, прикидывайся покорной. Все тебе на благо пойдет, да вывернется так, что явь твоя отрадной станет. Помни про плеть! — берегиня взором полыхнула.

А через миг услыхала Раска звонкий Уладин голосок:

— Ося! Ося к нам пришел! — рыжуха кинулась к двери, да зацепилась подолом о край лавки, едва не рухнула.

— Улада, вот опять! Куда ты бежишь! Постой, расшибешься! — Раска страх свой спрятала, не пожелала пугать рыжую.

— Здравы будьте! — Осьма, улыбаясь широко, ступил в домину, приветил хозяев.

— Ося, и ты здрав будь, — Улада подскочила к парню, подняла к нему конопатую мордашку.

— Рыжуха, все скачешь? На-ка, пряник тебе сторговал. Угощайся, — вой дернул несчастливую за пушистую косу.

— Спаси бо, — Улада взяла гостинец и пошла к лавке, там уж и затихла, будто с пряником в гляделки играла.

— Раска, нынче ладьи пришли. Хельги вернулся. Видал его у дружинной избы, ответ держал перед сотником. Послед шепнул мне, что долгополый утресь уплыл, вот то и велел тебе передать? Ты разумеешь чего это?

— Разумею, Осьма, — уница кивнула, улыбку спрятала: радовалась, что Хельги вернулся, а посол — уехал и об ней позабыл.

— А чего опасались-то? — рыжий пучил глаза, любопытствуя.

— Оська, зачем меня пытаешь? Хельги спроси. Он ведь порешил не обсказывать, — хохотнула Раска. — Ты киселя будешь, нет ли?