Чтение онлайн

— Взвару бы с ночи, — шептала, хлопоча. — Сейчас пряников согрею, Олежка проснется, покусает.

— Твоя правда, я б укусил, — подал голос Тихий, послед обжег взглядом.

— Проснулся? Разбудила я тебя, прости уж, — голову опустила, принялась перекладывать пряники, травки сыпать в туес, где вода уж забурлила.

— Ништо, ясноглазая. Такой побудке рад, — присел на лежанке, провел пятерней по лицу. — Ты, вижу, рано подскочила. Умылась, косы прибрала. Раска, опять для меня стараешься? Вот неугомонная. Сказал же, сжалюсь, возьму в жены такой, какая есть.

— Это я еще погляжу, нужен ли мне такой муж. Чем удоволишь*? Разве что заговоришь до смерти, — смеялась.

— Во как, — хохотнул, снова улегся на лежанку и руки под голову положил. — Напрасно хаешь загодя. Иные не жаловались, и ты останешься довольна. Раска, я ж не только болтать умею, еще кой-чего могу. Не веришь? Ступай ко мне, покажу.

Иным разом уница принялась бы ругаться, испугавшись, но не теперь. То ли утро погожее, то ли Тихий, какому верила крепко, уняли вечную боязнь, но засмеялась и не промолчала:

— Не стану иных бездолить. А ну как со злости косы мне повыдергают?

— Раска, ты, никак, ревнючая? Так я всех разгоню, — Хельги подскочил, запутался ногами в шкуре, едва не рухнул.

Уница и вовсе в хохот ударилась, едва дышала.

— Гляньте, весело ей, — Тихий и сам смеялся. — Чуть нос не расшиб. Не жалко меня?

Раска оглядела Хельги с ног до головы и разумела — не жалко. Был бы немощен иль духом мелок, тогда бы пожалела, а он не из мухрых.

— Олежка, взвар подошел. Пахучий. Это откуда травки такие? Ньяловы?

— Ну, а как же без него, — брови насупил шутейно. — Раска, эдак я взревную. Всякий миг поминать его станешь?

— Болтун, — махнула рукой, удивляясь потешнику. — Садись-ка, поутричай.

— Добро, — кивнул, — умоюсь и вернусь.

Раска подхватила шкуру, отнесла сушить на солнышко. Прибрала лежанку, порядка навела и уселась копаться в мешке. Сыскала канопку круглобокую и плеснула в нее горячего. Через миг поняла — пряники подоспели, какие уложила греть на камушек ближе в огню.

— Хельги! — позвала громко.

— Чего кричишь? Соскучилась?

Раска вздрогнула, обернулась: Тихий стоял недалече, прислонясь плечом к сосне. Глядел чудно, будто ждал чего-то.

— Крадешься, как лиса мягколапая. Напугал.

— Прости, красавица, не хотел тревожить, — голос его понежнел. — Ты улыбалась уж очень отрадно. Хорошо тебе тут?

— Хорошо. Давно уж так не было, Олежка. Скажешь, межеумок* я? Едва от посла избавилась, сижу на отмели, ни крыши, ни очага, а довольна. Тут дышать легко, тут воля. Ни людей докучливых, ни дел маятливых.

— Про межеумка я и не думал, — Хельги подошел и сел подле уницы.

— Держи-ка, — протянула канопку со взваром. — Горячий. И вот пряник тебе. Послед каши сотворю.

— Благо тебе, — отпил да и вернул Раске. — Канопка одна, давай в черёд.

Дальше утричали молчаливо: уница на реку любовалась, но чуяла тяжкий взгляд Хельги. Не боялась, верила ему, знала, что и сам не обидит, и от лихих людей оборонит.

Время спустя, Тихий заговорил:

— Говоришь, дел маятливых нет? Раска, сколь на месте усидеть сможешь? Миг, другой? Не по тебе леность, чую.

— Не веришь? — улеглась на траву. — Вот так и буду лежать. Сколь дён в небо не глядела, облачка не пересчитывала.

— Добро, лежи, — Хельги поднялся и ушел.

Через малое время услыхала Раска хруст, а обернувшись, увидала как Тихий шалаш творит: палок сыскал, веток натаскал, да и вязал крепенько.

— Ты облака-то все сочла? Гляди, еще и тучи вдалеке, об них не позабудь. Дождь, видно, недалече, — ухмыльнулся и принялся ехидничать: — Не можешь на меня не глядеть? Да знаю я, знаю, что пригож.

Уница только улыбнулась в ответ: солнце разнежило, разморило, с того и ругаться охота прошла.

Полежала еще немного, руками-ногами пошевелила, а потом уселась, глядя на реку. Та, блескучая, спокойна была, а вот плескалось в ней то, чего Раска упустить не могла никак.

Подскочила и, подобрав подол, шагнула в воду. В прозрачной волне увидала рыбешек: плотву мелкую, уклейку верткую. Недолго думая, бросилась на бережок, ухватила рубаху Ньялову и снова в протоку. Зашла в реку по грудь, увязала ворот рукавами и расправила рубаху под водой: рыбка и потянулась в нехитрую ловушку.

Улов тащила, улыбалась шире некуда, даром, что вымокла: рубаха облепила, с кос течет, понева набухла, тяжелой стала.

— Олежка! Глянь! Рыби наварим! — хвасталась.

— Раска, так-то я рад, да вода студеная, — подскочил, подхватил под руки. — Всякое думал, но не знал, что ты из рыбарей. Да брось ты рубаху, к огню иди.

— Чегой-то брось? — прижимала к себе добычу. — Моё!

— Твоё, — кивал, тащил к костерку. — Никто не отнимает. Раска, ты как дитё.

— Нашел дитё. Какое я тебе дитё?

— Да уж какое есть, — усадил, отнял рубаху с рыбой, принялся утирать мокрую мордашку.

— Сама я, — отворачивалась. — Хельги, да пусти!

— Теперь Хельги? Не Олежка? — Улыбался, да так красиво, что Раска загляделась. — Когда от сердца говоришь, завегда Олегом называешь.

— Как придется, так и зову, — нахохлилась: взгляд Тихого не понравился.

Глядел горячо, глаза сверкали чудно и тревожно. С того Раска озлилась и принялась ворчать:

— Самый умный? И то приметил, и это. Ты голове-то отдых дай, инако треснет от многомудрости.

— А сейчас чего боишься? Почто ругаешься? — и глядел, прищурившись по-доброму, будто видел ее насквозь.

— Хельги, чего боюсь и с чего ругаюсь — не твоя забота. Мне перед тобой за всякий чих ответ держать? Должна тебе, кто б спорил, но я не челядинка, чтоб насмешки терпеть.

— Эва как, — и он осердился. — Ну коли моя голова треснет от многомудрости, то твоя — усохнет от скудоумия. Я насмехался над тобой? Потешное от сердечного отличить не можешь? Ты заботы не видала, Раска? Да где тебе, всю живь о других пеклась-тревожилась, а о себе забывала. Сладко при муже жилось? К себе привязал, воли не дал. Как он уговорил тебя? Таскался за тобой, жалился?