Чтение онлайн

— Так это, — замялась Раска, зарумянилась, — друга провожает.

— Ньялку? Стало быть, вскоре явится, — Малуша заторопилась. — Буянушка! Домой идем!

Угрюмый мужик показался, оставил топор на крыльце и двинулся к жене.

— Мы тут столбушок поправили, приступки новые сотворили. Буян еще крышу навел над дровницей. Корову-то я отдала, пастух мало берет, по резане всего. Уладушка разочлась. Стадо водят на лужок за причалами, аккурат мимо торга. Ввечеру гонят по улицам, народец разбирает своих.

— Спаси бо, — Раска опомнилась, засуетилась. — Я мигом, погоди, Малуша.

Метнулась в дом, вынула из схрона ногату и обратно:

— Прими за труды. От сердца даю, — и протянула серебрушку доброй бабе.

— Да ну что ты, — отмахивалась.

— Прими, прошу. И приходи к нам запросто так. Всегда рады будем.

Малуша оглянулась на мужа, тот кивнул:

— Справно.

— И тебе благо, — баба взяла деньгу и спрятала за опояску. — Может, тебе еще чего сработать?

— Так и не отвечу сходу. Ежели что, я разочтусь.

С тем и проводила их.

Потом долго обсказывала Уладе про свои мытарства, а та слушала: то плакала, то смеялась, то за щеки хваталась. Так и проговорили до ночи, но и дел успели: постирались, корову подоили, репы напекли и поставили хлеба за утро.

Ночь пала, так улеглись по лавкам: Улада засопела скоро, а к Раске сон не шел. Ворочалась, послед вставала, пила воды студеной и снова ложилась. А потом все наново, все во кругу.

Перед рассветом встала у окна, толкнула ставенки и вдохнула дурмана весеннего: черемуха отцветала, лепестки роняла, будто снежком присыпала. Соловьи выводили песнь дивную, трель отрадную. Промеж того услыхала Раска шепоток за забором:

— Вейка, любая, пойди за меня. Новь соберем, я вено за тебя отдам. Все, что хочешь проси, только моей стань. — Парень уговаривал, да жарко так, сердечно.

— Богша, пойду. Хоть на край света за тобой. — Девица шептала нежно.

Раска слушала, тосковала, завидовала, послед осердилась, захлопнула ставенки и пошла к спящей Уладе:

— Вставай, — прошипела. — Берегиня, тебе говорю.

И в тот же миг услыхала переливистый смех нежити:

— Не отведала плети? Вот дурёха.

— Ты почто меня запутала? — ругалась уница. — Ты про Хельги говорила? Так чего не сказала, что шелепа?

— Шелепа? — берегиня удивилась будто. — И, правда, шелепа. Он же вятич. Я словенка, сказала, как знала. Ты, Раска, истинная Строк, еще и ответа от меня требуешь. Бедовая. Говорила я тебе, что на всякую сварливицу сыщется плеть, она и разбудит тебя, проклятье снимет. А дале сама думай: отрубить корни топором и уйти далече иль дозволить плети захлестнуть и не отпускать.

— Сварливица? Строк же — сварливый, — шептала уница.

— Чую, весело с тобой будет, — смеялась берегиня, глядя на Раскины мучения.

— А что делать-то мне? Куда податься?

— То сердце подскажет. Я тебе путь указала, а уж дела любовные — вотчина Лады Пресветлой. С меня не спрашивай, — нежить улеглась на лавку и веки смежила, уснула.

Раска поворчала еще, позлобилась, но вскоре поддалась сну, сомлела.

Утресь дела навалились: хлеба спекла и пошла до репищ оглядеть посев, следом метнулась к соседке, отдала очелья, каких сотворила, в дому прибралась, Уладу накормила.

Днем села пояс для Хельги плесть, а пропала в думках: вспоминала пригожего, улыбку его белозубую, руки ласковые и смех веселый. Все не могла забыть отраду, какой испробовала на отмели, волю, какой напилась вдосталь, а вместе с ними и Тихого, рядом с которым и покойно было, и тревожно, и жуть как интересно.

Знала за собой, что близ него живь ярче делалась. Нравилось и то, что слушает ее, говорит с ней, все разумеет и чует.

К вечеру, после влазни, и вовсе потерялась: не знала, куда идти, что делать, к кому со своей бедой прислониться. Сушила волоса, чесала долгие косы, а сама о плети думала, да о топоре.

— Расушка, глянь, красиво? — Улада затеплила щепань, протянула кус берёсты.

— Что тут? — уница взяла, разглядела. — Это ты сама, Уладушка, нет ли?

— Сама, — кивала рыжуха.

— Красота-то какая. Не знала я, что умеешь.

На берёсте птица Рарог — крыла вверх, клюв вниз. Да ровно, гладко, дивно.

— Уладушка, а еще нацарапаешь? Я б на очельях вышивала, да на поясах теснила. С таким узором деньги больше дадут.

— Так я мигом! — рыжая метнулась, вытянула берёсты и принялась царапать.

Раска окликнула ее раз, другой, потом разумела — не слышит: за милым делом всякий разговор — помеха.

Уница косы сметала, побродила по клети, да и снова сунулась в окошко, а там опять шепоток, да сердечный, горячий.

— Повадились! — вызверилась! — Ходят, сопят под окнами! Медом тут помазано?!

— Расушка, так тут два забора сходятся, место укромное. Вот и стоят, щебечут, — откликнулась Улада, зарумянилась. — Чего ж сердишься?

А Раске хоть вой! Зависть точила, тоска поедом ела! А пуще всего злило то, что плеть рядом, а смелость — далече.

— Ладно! — сдалась. — Пусть будет как будет! Не могу больше! Всем счастья отмеряно, а мне нет?!

Не глядя на испуганную Уладу, уница надела рубаху чистую, туго обернулась поневой и вздела очелье простое.

— Я вернусь скоро, не бойся, — сказала рыжухе. — Спать ложись, не позабудь щепань затушить.

— А ты далеко? — Улада подалась вслед за ней.

— Да на соседнюю улицу, — с теми словами Раска выскочила во двор, вышла за ворота и торопливо зашагала к дому Хельги.

Шла по теплым сумеркам, да страх душила:

— Отведать, — шептала. — Как отведать-то? На лавку к нему прыгнуть? Погонит еще, насмехаться станет. Велес Премудрый, помоги, укажи путь, наставь.

Свернула в проулок и наткнулась на парня с девушкой: он прижал ее к забору и целовал почем зря. В том усмотрела Раска указующий перст скотьего бога, да и выдохнула облегченно.

— Ладно, Хельги, поцелую. И посмей только не снять проклятье! — грозилась.

У подворья Тихого снова оробела: заглянула в приоткрытые ворота, увидала Малушу на лавке под окнами. Миг спустя, к ней подсел Буян, принялся слушать ее болтовню.

— Лада Пресветлая, и как идти? Прям идти? — шептала, топталась, ждала чего-то.

Дождалась: на крыльцо вышел Хельги, огляделся и приметил ее. Слетел с приступок и к ней:

— Раска? — затревожился. — Случилось чего? Я сам к тебе собирался, а ты вот она. Да что с тобой, ясноглазая? Сама не своя.