Чтение онлайн

Во время одного из таких приездов, когда Его Величество чувствовал себя раскрепощенным, генерал Хенбери-Вильямс впервые встретил его. «В 2 1/2 меня вызвали к императору, – писал он. – У двери царского вагона я встретил двух громадного роста лейб-казаков… На императоре была надета простая армейская гимнастерка, синие бриджи и высокие сапоги. Он стоял за конторкой. После того как я отдал ему честь, царь подошел ко мне и тепло пожал руку. Я был поражен его удивительным внешним сходством с нашим монархом и его манерой улыбаться. При этом лицо императора осветилось, словно он испытывал истинное удовольствие от встречи со мной. Он прежде всего осведомился о здоровье нашего короля, королевы и королевской семьи… Николая II я представлял себе грустным, озабоченным монархом, согбенным под бременем государственных и прочих забот. Увидел же перед собой светлое, умное, счастливое лицо, лицо человека, не лишенного чувства юмора и проводящего много времени на свежем воздухе».

Пища в Ставке была простой и обильной: разного рода закуски, ростбиф, йоркширский пудинг, водка и вина. По словам Хенбери-Вильямса, водка прошлась по его пищеводу «словно факельное шествие». За столом, в окружении офицеров, к которым он относился как к своим сослуживцам, император чувствовал себя непринужденно, не то что среди придворных, где его связывали всяческие условности. Однажды он сделал анализ различий между Россией и Соединенными Штатами.

«Сегодня за обедом Е. И. В. [Его Императорское Величество] завел разговор об империях и республиках, – вспоминал английский генерал. – Смолоду он убежден, что на него возложена ответственность, и народы, которыми он правит, столь многочисленны и настолько отличаются друг от друга расой и темпераментом, настолько не похожи на западных европейцев, что без императора им не обойтись. Первая же его поездка на Кавказ, произведшая на него неизгладимое впечатление, укрепила его в этом мнении.

Соединенные Штаты, указал царь, совсем другая страна, и параллели между двумя государствами неуместны. Что же касается России, то, благодаря характерному для нее множеству проблем и особенностей, воображению, горячему религиозному чувству, привычкам и обычаям, монархия для нее – насущная необходимость. Так, по его мнению, будет продолжаться еще долгое время. Разумеется, неизбежна некоторая децентрализация власти, но решающее слово должно оставаться за монархом. Из-за сложности распространения образования среди широких масс подданных полномочия Государственной думы должны расширяться постепенно».

Что же касается личной роли самодержца, то, признался Николай II, отдавая какое-то распоряжение, он не был уверен в том, что оно будет выполнено. Зачастую, видя, что какое-то его распоряжение выполнено недобросовестно, он замечал, обращаясь к британскому атташе: «Видите, что значит быть самодержцем».

Живя в Ставке, государь любил совершать продолжительные прогулки по проселочным дорогам, предварительно обследованным казачьими разъездами. В теплую погоду катался на гребной лодке по Днепру. Иногда приглашал на состязания по гребле других офицеров. Император любил выигрывать гонки, но выбирал себе лишь сильных соперников.

В ноябре 1914 года, покинув Ставку, Николай II отправился на Южный Кавказ, где русские войска сражались с турками.

«Мы едем по живописному краю… с красивыми, высокими горами по одну сторону и степями – по другую… На каждой станции платформы набиты народом, особенно детьми; их целые тысячи… Мы катим вдоль берега Каспийского моря; глаза отдыхают глядеть на голубую даль: она напоминала мне наше Черное море… Невдалеке горы, чудесно освещенные солнцем…» Проезжая по Кубани, государь восхищался местными жителями и богатыми фруктовыми садами. «Великолепен и богат этот край казаков. Пропасть фруктовых садов. Они начинают богатеть, а главное, непостижимо чудовищное множество крохотных детей-младенцев. Все будущие подданные. Все это преисполняет меня радости и веры в Божье милосердие; я должен с доверием и спокойствием ожидать того, что припасено для России», – писал он императрице.

Во время поездок, не имея возможности размяться, Николай Александрович занимался на спортивных снарядах, установленных в вагоне. Он писал, что трапеция оказалась очень практичной и удобной. По нескольку раз он подтягивался на ней перед трапезой. По его словам, такой снаряд – превосходное устройство, подходящее для железнодорожных путешествий; оно полирует кровь и встряхивает весь организм. Любопытное это было зрелище: императорский поезд мчался мимо запыленных селений и станций, запруженных любопытствующими верноподданными, а царь-батюшка, зацепившись ногами за перекладину, раскачивался на своей трапеции.

Осенью 1915 года император привез в Ставку одиннадцатилетнего наследника. Решение это было необычным – не только из-за юного возраста цесаревича, но и по причине его недуга. Однако решение государя не было скоропалительным, оно было давно обдуманным и мудрым.

Необходимо было поднять боевой дух армии, понесшей тяжелые потери и отступавшей в течение всего лета. Сам император неоднократно посещал войска, и визиты государя, символа святой Руси, повсюду вызывали огромный энтузиазм. Николай II надеялся, что появление рядом с ним наследника еще больше укрепит боевой дух солдат.

Главное, император думал о далеком будущем, когда престол займет его сын. До сих пор воспитание мальчика отличалось от того, какое необходимо наследнику престола. Цесаревич жил в уединенном мирке, населенном, главным образом, любящими его женщинами.

Привезя сына из душной атмосферы дворца в Ставку, где его окружали бородатые, пахнущие кожей портупей военные, Николай Александрович рассчитывал расширить кругозор будущего монарха.

Отпустить сына с отцом Александре Федоровне стоило большого труда. Ведь ребенок всю жизнь был у нее на глазах; если же он по какой-то причине отсутствовал, матери мерещилось невесть что. Во время поездок в Ставку Алексея Николаевича, как всегда, сопровождали доктора Федоров и Деревенко, учитель французского языка Жильяр и дядьки Деревенько и Нагорный. Однако риск был значителен, и государыня это хорошо понимала. Во время поездки ребенок мог споткнуться в коридоре и упасть. Трясясь в автомобиле по грунтовым дорогам, находясь в зоне действия германских аэропланов, совершая длительные переходы, выстаивая по нескольку часов на смотрах войск, он будет вынужден выносить такие перегрузки, какие не позволил бы испытать пациенту-гемофилику ни один врач. В письмах императрицы сквозит тревога за сына: «Позаботься о том, чтобы маленький [Алексей] не уставал, лазая по ступенькам. Он может совершать длительные прогулки… Маленький любит копаться в земле и работать, он такой сильный и забывает, что ему нужно быть осторожным… Позаботься о руке Бэби, не разрешай ему бегать по поезду, чтобы он не повредил себе руки… Прежде чем ты придешь к решению, поговори с мсье Жильяром, он такой толковый и все так хорошо знает о Бэби». Каждый вечер в девять часов Александра Федоровна шла в комнату сына и словно вместе с ним молилась. Опустившись на колени, она просила Господа вернуть ей сына живым и невредимым.

Однажды, когда Жильяр вернулся в Царское Село, оставив своего ученика в Ставке, государыня объяснила наставнику причину, по которой она отпустила сына с отцом.

«После обеда мы вышли на террасу, – вспоминал учитель. – Был чудный, тихий, теплый вечер. Ее Величество прилегла на кушетку, она и две ее дочери вязали шерстяные изделия для солдат. Другие две великие княжны шили. Главным предметом нашего разговора был, естественно, Алексей Николаевич, о котором они хотели знать мельчайшие подробности… Императрица с удивившей меня откровенностью сказала, что государь много страдал всю свою жизнь от природной застенчивости и от того, что его слишком долго держали вдали от дел, вследствие чего, после внезапной кончины Александра III, он чувствовал себя плохо подготовленным к обязанностям монарха. Вот почему он дал себе обещание, прежде всего, не повторять тех же ошибок в воспитании своего сына».

Скрепя сердце Александра Федоровна согласилась с супругом. Да и самому цесаревичу не терпелось вырваться из Александровского дворца. Вот уже много месяцев самое большое удовольствие он получал от поездок в автомобиле, удаляясь верст на двадцать от Царского Села. «Мы выезжали тотчас после завтрака, – вспоминал Жильяр, – часто останавливаясь у встречных деревень, чтобы смотреть, как работают крестьяне. Алексей Николаевич любил их расспрашивать; они отвечали ему со свойственными русскому мужику добродушием и простотой, совершенно не подозревая, с кем они разговаривали. Железные дороги в пригородах Петрограда также привлекли внимание Алексея Николаевича. Он очень живо интересовался движением на маленьких станциях, которые мы проезжали, работами по ремонту путей, мостов и т. д. Дворцовая полиция забеспокоилась насчет этих прогулок, которые происходили вне района ее охраны… Каждый день, выезжая из парка, мы неизбежно видели автомобиль, который несся вслед за нами. Одним из наибольших удовольствий Алексея Николаевича было заставить его потерять наш след».

Для живого, умного одиннадцатилетнего мальчика поездка в Ставку означала редкостное приключение. Однажды октябрьским утром 1915 года цесаревич, одетый в солдатскую форму, полный радостных ожиданий, поцеловал мать и поднялся в вагон царского поезда. Не успев добраться до Ставки, Алексей Николаевич впервые присутствовал на смотре войск, отправляющихся на фронт. «В Режице… государь сделал смотр войскам, отведенным с фронта… Алексей Николаевич шаг за шагом следовал за отцом, слушая со страстным интересом рассказы этих людей, которые столько раз видели близость смерти, – писал Жильяр. – Его обычно выразительное и подвижное лицо было полно напряжения от усилия, которое он делал, чтобы не пропустить ни одного слова из того, что они рассказывали. Присутствие наследника рядом с государем возбуждало интерес в солдатах, и когда он отошел, слышно было, как они шепотом обмениваются впечатлениями о его возрасте, росте, выражении лица и т. п. Но больше всего их поразило, что цесаревич был в простой солдатской форме, ничем не отличавшейся от той, которую носила команда солдатских детей».