Чтение онлайн

Гроб с трупом Распутина был тайно доставлен в «часовню Чесменской богадельни, находившейся на полпути между Царским Селом и Петроградом». После вскрытия тело было омыто, облачено и положено в гроб молодой послушницей Акилиной при помощи больничного служителя. Два дня спустя гроб был закопан в часовне святого Серафима, строившейся на опушке Императорского парка близ станции Александровская. На церемонии присутствовала Лили Ден. «Стояло чудесное утро, – вспоминала она. – Небо было голубое, светило солнце, снежный наст сверкал, словно алмазная россыпь. Моя карета остановилась на дороге, и меня провели по покрытому ледяной коркой полю к недостроенной часовне. Вместо мостков на снег были брошены доски, и когда я подошла к часовне, то заметила полицейский фургон, подъехавший к свежевырытой могиле. Через несколько минут я услышала звон бубенцов и увидела Анну Вырубову, с трудом ковылявшую по полю. Вскоре подъехал закрытый автомобиль, и к нам присоединились одетые в траур члены императорской семьи. В руках Ее Величества были белые цветы, она была бледна, но совершенно спокойна, хотя я заметила, что, когда из фургона извлекли дубовый гроб, в глазах ее сверкнули слезы… Священник отслужил панихиду, и, после того как государь и императрица бросили на крышку гроба по горсти земли, царица раздала великим княжнам и нам цветы, и мы кинули их на гроб. Прежде чем крышка гроба была заколочена, императрица положила на грудь Распутину икону с именами ее самой, мужа, сына и дочерей и вложила в руки письмо. Текст его был таков: „Мой дорогой мученик, дай мне твое благословение, чтоб оно постоянно было со мной на скорбном пути, который остается мне пройти здесь на земле. И помяни нас на небесах в твоих святых молитвах.

Александра [84] “»

В те долгие зимние дни, которые последовали за убийством Распутина, император находился на грани нервного срыва. До предела измученный, в поисках покоя и отдыха, он пребывал в добровольном заточении в Царском Селе. Там, в кругу родных и близких, он жил мирной жизнью, избегая принимать решения, от которых зависели карьеры министров, поставки боеприпасов, судьбы миллионов бойцов и десятков миллионов подданных. Дважды встречавшийся в этот период с царем Родзянко в книге «Крушение Империи» отмечал: «Мне невольно вспоминается одна из аудиенций, во время которой больше, чем когда-либо, можно было понять императора Николая II… Помню, государь имел особенно утомленный вид.

– Я утомил вас, Ваше Величество?

– Да, я не выспался сегодня – ходил на глухарей… Хорошо в лесу было…

Государь подошел к окну (была ранняя весна). Он стоял молча и глядел в окно. Я тоже стоял в почтительном отдалении. Потом государь повернулся ко мне:

– Почему это так, Михаил Владимирович? Был я в лесу сегодня… Тихо там, и всё забываешь, все эти дрязги, суету людскую… Так хорошо было на душе… Там ближе к природе, ближе к Богу…»

Целыми днями император не покидал своих покоев. Превратив в картографический кабинет биллиардную комнату, перед входом в которую неподвижно стоял эфиоп, Николай Александрович часами изучал разложенные на биллиардных столах огромные простыни карт театра военных действий. Уходя из комнаты, он тщательно запирал дверь и опускал ключ в карман. Вечером приходил к государыне в ее Сиреневую гостиную и читал ей и А. Вырубовой вслух. Публичные заявления его носили печать некоторой романтичности. 16 декабря царь обратился с манифестом к армии и флоту. Хотя текст был написан генералом Гурко, манифест был выдержан в духе неистребимого патриотизма, присущего государю императору. В нем говорилось, что время для мира еще не наступило, «враг еще не изгнан из захваченных им областей, достижение Россией созданных войною задач, обладание Царьградом и проливами, равно как и создание свободной Польши из всех трех ныне разрозненных ее областей – еще не обеспечено». Заключить мир теперь – значило бы не использовать труды русских воинов: «Труды эти, и тем более священная память погибших на полях доблестных сынов России, не допускают мысли о мире до окончательной победы над врагом… Будем же непоколебимы в уверенности в нашей победе, и Всевышний благословит наши знамена, покроет их вновь неувядаемой славой и дарует нам мир, достойный ваших геройских подвигов, славные войска мои, мир, за который грядущие поколения будут благословлять священную для них память».

Ознакомившись с документом, французский посол задумался над его смыслом и решил, что император «хотел резюмировать своего рода политическое завещание, мотивы национального величия и национального достоинства, подвергшие русской народ испытанию этой войны».

Все, кто встречался в те дни с государем, были потрясены его внешним видом; кое-кто склонен был верить нелепым слухам, будто императрица дает супругу наркотические средства. Как обычно, по случаю русского Нового года в Царском Селе состоялся прием представителей дипкорпуса. Морис Палеолог так описывает эту встречу: «Едва мы заняли наши места, как появляется император, окруженный своими генерал-адъютантами и высшими сановниками. Он проходит по очереди перед персоналом каждого посольства, каждой миссии. Обычный обмен пожеланий и поздравлений, улыбок и рукопожатий. Николай II держит себя, как всегда, непринужденно и просто, принимая даже вид непринужденный; но бледность и худоба его лица обнаруживают истинный характер его затаенных мыслей». От личной встречи у посла осталось тягостное впечатление: «Меня поражает утомленный вид императора, напряженное и озабоченное выражение его лица… Разговор тянется вяло. Мне не удается больше остановить ни взгляда императора, ни его внимания. Мне кажется, мы за тысячу лье друг от друга… Я понял, что уже месяцы несчастный монарх чувствовал себя осужденным, что давно уже он внутренне принес эту жертву и примирился со своей участью».

Похожие мысли возникли и у Коковцова, бывшего председателя Совета министров. Экс-премьер всегда ценил в государе его умение мгновенно, почти интуитивно схватывать суть проблемы и его феноменальную память. Войдя в кабинет государя 23 января 1917 года, Коковцов был поражен происшедшими в императоре переменами: «За целый год, что я не видел его, он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало, осунулось и было испещрено мелкими морщинами. Глаза, обычно бархатные, темно-коричневого оттенка, совершенно выцвели и как-то беспомощно передвигались с предмета на предмет… Белки имели желтый оттенок, а темные зрачки стали совсем выцветшими, серыми, почти безжизненными… Выражение лица государя было какое-то беспомощное. Принужденная, грустная улыбка не сходила с лица, и несколько раз он сказал мне только: „Я совсем здоров и бодр, мне приходится только очень много сидеть без движения, а я так привык регулярно двигаться. Повторяю вам, Владимир Николаевич, что я совершенно здоров. Вы просто давно не видели меня, да я, может быть, неважно спал эту ночь. Вот пройдусь по парку и снова приду в лучший вид».

В продолжение всей аудиенции «государь слушал меня все с тою же, какой-то болезненною, улыбкою, как-то странно оглядываясь по сторонам». Когда Коковцов задал ему вопрос, «который мне казался чрезвычайно простым… государь пришел в какое-то совершенно беспомощное состояние: странная улыбка, я сказал бы даже, почти бессознательная, без всякого выражения, какая-то болезненная, не сходила с его лица, и он все время смотрел на меня, как бы ища поддержки и желая, чтобы я напомнил ему о том, что совершенно исчезло из его памяти… Государь долго молча смотрел на меня, как будто он собирался с мыслями».

Коковцова душили слезы. В приемной он встретил обер-гофмейстера графа Бенкендорфа и лейб-медика Е. С. Боткина. Он обратился к доктору: «Неужели вы не видите, в каком состоянии государь? Ведь он накануне душевной болезни, если не в ее власти…» Но оба в один голос сказали мне, что я просто давно не видел государя и что он просто устал от всех переживаний». В Петроград В. Н. Коковцов вернулся в убеждении, что император «тяжко болен, и что болезнь Его – именно нервного, если даже не чисто душевного свойства» [85] .

Государыня была удручена убийством Распутина, но не сломлена. Она нашла в себе силы, которые позволят ей вынести в последующие месяцы бремя тяжких испытаний. Старец не раз заявлял: «Если я умру или вы оставите меня, то через полгода потеряете и сына, и престол». В справедливости его слов императрица не сомневалась. Ведь со смертью Распутина она лишилась заступника ее больного сына и предстателя перед Господом. Оставшись без молитв и советов Друга, царица ждала беды. Ее ничуть не удивил тот факт, что удар был нанесен одним из членов императорской фамилии. Александра Федоровна знала об отношении великокняжеских семейств к ней и понимала, что истинной мишенью была она сама.

После убийства старца императрица несколько дней сидела с заплаканным лицом, уставясь в пространство невидящим взглядом. Потом взяла себя в руки. Даже те, кто встречался с ней во дворце часто, удивились, увидев ее лицо снова спокойным и волевым. Пусть Господь взял ее Друга к Себе, но сама она пребывает еще на земле. И, пока жива, будет следовать своему предназначению – сохранять самодержавную Россию, за которую принял мученическую смерть отец Григорий. Как и государь, предчувствуя беду, императрица тем не менее была уверена, что сумеет вынести любые испытания. И веру эту она не утратит в те немногие месяцы, какие ей доведется прожить на белом свете.

Именно императрица стала главой семьи. После убийства старца на имя Анны Вырубовой стало приходить множество анонимных писем с угрозами. По распоряжению государыни, с целью оградить фрейлину от опасности Анну Александровну перевезли из ее домика в Александровский дворец. Хотя государь находился в Царском Селе, императрица по-прежнему продолжала оказывать влияние на политику правительства. Основной телефонный аппарат стоял не на письменном столе Николая II, а на столике у портрета Марии-Антуанетты в Сиреневой гостиной. Приходя во дворец, Протопопов докладывал царю или императрице, а то и обоим вместе. Кроме того, с ведома супруга, государыня слушала его разговоры. Во время аудиенции у государя Коковцову померещилось, будто дверь кабинета приоткрыта, чего прежде никогда не случалось, и за ней кто-то стоит. Такое ощущение не покидало его в продолжение всей встречи. Коковцов не ошибался. Императрица повелела приделать деревянную лестницу к антресолям, соединявшимся с приемной государя. Там, с удобством расположившись на кушетке, скрытой портьерой, она слышала все, о чем идет речь.

После смерти Распутина никаких изменений во внутренней политике страны не произошло. Министры приходили и уходили. Трепову, в ноябре сменившему Штюрмера на посту премьера, в январе предписано было уйти в отставку. На его место был назначен князь Николай Голицын, в прошлом товарищ председателя одного из благотворительных комитетов. Узнав о своем назначении, князь пришел в ужас и стал умолять императора освободить его от подобных обязанностей. «Если бы вы слышали, – сказал Голицын Родзянко, – что я наговорил сам о себе императору, утверждаю, что если бы обо мне сказал все это кто-либо другой, то я вынужден был бы вызвать его на дуэль».