Чтение онлайн

— За вашей спиной? — перебивает его Марко. — Вы даже не можете понять, что именно происходит за Вашей спиной. Всё всегда шло за вашей спиной, еще не успев начаться.

— Я не этого хотел от данного соглашения, — говорит Чандреш.

— У Вас никогда не было выбора относительного этого соглашения, — говорит Марко. — Вы ни чем не управляете, да и никогда не управляли. И Вы даже не хотели знать, как всё устроено. Вы подписывали квитанции, никогда особо в них ни вникая. Это всего лишь деньги, говорили Вы. Вы никогда не интересовались подробностями, все это оставалось за мной.

Бумага на столе идет рябью, когда Марко повышает голос и останавливается, делая шаг от стола. Бумага вновь лежит неподвижно неряшливыми кипами.

— Ты пресекал на корню все мои усилия, — говорит Чандреш. — Лжешь в глаза. Хранишь, Бог знает что, в этих книгах…

— В каких книгах, сэр? — спрашивает Марко.

Чандреш оглядываться на стол. На столе не было ни бумаг, ни груды бухгалтерских книг. Он видит чернильницу, рядом с ней лампу, медную статую какого-то египетского божества, часы и пустую бутылку из-под бренди. Ничего другого на полированной деревянной поверхности больше нет.

Чандреш приходит в замешательство, глядя со стола на Марко и обратно, не способный сосредоточиться.

— Я не позволю тебе так обращаться со мной, — говорит Чандреш, взяв бутылку бренди со стола и размахивая ею прямо перед лицом Марко. — Ты уволен, я освобождаю тебя ото всех обязанностей. Ты должен немедленно уйти.

Бутылка бренди исчезает. Чандреш останавливается, хватая ртом воздух.

— Я не могу уйти, — говорит Марко, голос его спокоен и ровен. Он медленно проговаривает каждое слово, как будто что-то объясняет маленькому ребенку. — Мне не дозволяется. Я должен остаться и продолжить всю эту ерунду, как Вы верно подметили. Вы возвращаетесь к своему пьянству и приёмам, и даже не вспомните, что у нас состоялся этот разговор. Всё останется, как было. Именно так будет и дальше.

Чандреш открывает рот, чтобы выразить не согласие, но затем закрывает его, совершенно запутавшись. Он бросает взгляд на Марко, а потом возвращается к столу. Он смотрит на свою руку, открывая и закрывая пальцы, пытаясь ухватить что-то, чего больше нет, хотя он не может вспомнить, что же это было.

— Прости, — говорит он, повернувшись к Марко. — Я… я потерял ход мыслей. Что мы обсуждали?

— Ничего важного, сэр, — говорит Марко. — Несколько незначительных деталей, касающихся цирка.

— Ну, конечно, — говорит Чандреш. — Где цирк сейчас?

— В Сиднее, Австралии, сэр.

Голос его дрожит, но он скрывает это за коротким кашлем, прежде чем отвернуться.

Чандреш только рассеянно кивает.

— Сэр, можно я заберу это у Вас? — спрашивает Марко, указывая на пустую бутылку, вновь оказавшуюся на столе.

— О, — говорит Чандреш. — Да, да, разумеется.

Он берет бутылку и протягивает её Марко, не глядя ни на бутылку ни на него, едва отдавая отчет своим действиям.

— Может быть Вам принести другую, сэр?

— Да, спасибо, — говорит Чандреш, выходя неспешно из кабинета Марко, возвращаясь в свой собственный.

Он усаживается в кожаное кресло у окна.

В кабинете, Марко, дрожащими руками, собирает разбросанные чертежи и бумаги. Он скручивает чертежи обратно в рулоны, а бумаги и книги складывает в стопки.

Он подбирает серебренный нож с пола и возвращает его в мишень, висящей на стене в кабинете, попав им прямо в яблочко.

А затем он опустошает каждый ящик в кабинете, забирая из них все бумаги и документы. Когда все бумаги сложены как нужно, он достает чемоданы из своих смежных комнат и заполняет их до верху ими. Большую книгу в кожаном переплете он аккуратно укладывает между стопками бумаг. Он прочесывает свои комнаты, чтобы изъять оттуда все личные вещи.

Он гасит все лампы в кабинете и запирает за собой дверь на ключ.

Прежде чем уйти на ночь, с чемоданами в руках и рулонами чертежей подмышками, Марко ставить бокал и полную бутылку бренди на столик перед креслом Чандреша, который даже не замечает его появления. Он пристально смотрит в темноту окна на дождь. Он даже не слышит щелчок замка, когда Марко уходит.

— Он не отбрасывает тени, — бормочет Чандреш себе под нос, прежде чем налить себе бокал бренди.

Поздно вечером Чандреш имеет продолжительную беседу с духом старого знакомого, которого он знал под именем Просперо Чародей. Думая, что возможно, он просто дрейфует по волнам выпитого бренди, во всем остальном его разум ничем не потревожен, что поддерживается прозрачным магом.

Лондон, Базель [20] и Константинополь, 1900

Студия госпожи Аны Падва занимает поразительное пространство и находиться неподалеку от Хайгетского Кладбища с окнами от пола до потолка, обеспечивающими панорамный вид Лондона. На манекенах выставлены платья, в тщательно продуманных композициях, одни стоят в группах, другие по парам, тем самым производя впечатление, что здесь происходит прием с большим количеством безголовых гостей.

Лейни в ожидании госпожи Падва бродит среди черно-белых костюмов, останавливаясь, чтобы полюбоваться атласным платьем цвета слоновой кости, на котором вышит черным ажурный узор, напоминая кованное железо, выполненное в длинных закрученных линиях и завитушках.

— Я могу сшить его в цвете, если ты хочешь такое себе, — говорит госпожа Падва, когда она входит в зал, её трость сопровождает женщину равномерным постукиванием о кафель.

— Оно слишком грандиозно для меня, тетушка Падва, — говорит Лейни.

— Их трудно уравновесить из-за отсутствия цвета, — говорит госпожа Падва, развернув манекен и внимательно, осмотрев шлейф, прищурив глаза. — Слишком много белого и люди полагают, что перед ними свадебное платье, слишком много черного и вот, платья становятся, по мнению людей, удручающими и мрачными. Думаю, этому надо бы подбавить еще черного. Я могла бы подбавить еще пышности в рукавах, но Селия терпеть их не может.

Прежде, чем они садятся за стол у одного из окон пить чай, госпожа Падва водит Лейни по залу и показывает одни из последних её работ, включая и стену увешанную набросками.

— У Вас каждый раз, когда я сюда прихожу новая помощница, — замечает Лейни, когда последняя версия принесла поднос с чаем и вновь быстро исчезла.

— Им становиться скучно ждать, когда я умру, поэтому, словно порхающие мотыльки летят на огонек другой работы на кого-нибудь еще, когда решают, что выталкивать меня из окна и надеяться, что я скачусь с холма и въеду вперед ногами прямиком в мавзолей, слишком хлопотно. Я старуха с мешком денег за душой и не имеющая наследника; а они — стервятники, притаившиеся под маской добропорядочности и благодушия. Но их благодушия не хватает больше, чем на месяц.