Чтение онлайн

Меня назвали в честь Гущина Всеволодом. Я помню, как отец привез к нам из детского дома его сына Вадимку. Вадимка обращался со мною, как с младшим. Мне начинало казаться, что мама его любит больше. "Да нет же, малюсенький, я вас обоих люблю", - убеждала мама. Но появлялся Вадимка с горстью подаренных ею конфет: "Накось, выкуси", - совал он мне под нос конфеты.

Я тянулся к ним и больно получал по руке.

Мы росли, бегали в школу.

Отец стал командовать соединением катеров. За ним по утрам приходила служебная машина. Шофером был веселый матрос Вася.

– Садись, подвезу, марсофлоты, - приглашал он, бывало, когда мы раньше отца выбегали из дому.

Раз мы с Вадимкой опаздывали в школу.

– Что ж!
– ответил Вадимка на приглашение матроса.
– Подвези.

И мы влезли на заднее сиденье. Минут через пятьшесть вышел отец.

– А вы куда забрались, ребята?

– Мы в школу опаздываем.

– Надо собираться пораньше. Вылезайте-ка. Рано вам ездить в служебных машинах.

Мы нехотя вылезли. В школу мы опоздали.

Через несколько дней Вадимка пристроился в машину к своему однокласснику, сыну ответственного работника Безобразова. Отец как-то увидел Вадимку в чужой машине.

– Но ведь Эдуард ездит, - оправдывался Вадимка.

– А тебе запрещаю, - возмутился отец.
– Поверь, то же самое тебе бы сказал твой отец.

Вадимка был страшно обижен.

Он завел себе школьных товарищей и домой приходил как жилец - только спать. И когда отец предлагал нам пойти в музей или поехать на Сапун-гору, Вадимка отказывался. В театр и кино он ходил.

Я подрастал и очень подружился с отцом. Ходил с ним на катера. Видел, как к нему относятся подчиненные.

Просят совета по самым различным делам. Понял: любят его. Любят искренне.

* * *

Директор нашей школы Михаил Давыдович Хабиасов хотел, чтобы школа его была лучшей в городе. Что ж, в этом нет ничего плохого. Если у тебя учатся лучше, чем в других школах, радуйся! Но он подходил со своей точки зрения. Он вел такую статистику: "У меня учатся шесть сыновей Героев Советского Союза, семь сыновей высокоответственных работников города. У меня в школе лучшая самодеятельность (а что самодеятельность "подкреплена" приходящими со стороны и из других школ "артистами", Хабиасов умалчивал). У меня в школе растет поэт Гущин, и я создаю ему все условия. Необычайно талантлив. Выступает на всех вечерах, и не только в школе, во Дворце пионеров, в Доме офицеров!"

Михаил Давыдович делал всяческие поблажки Вадимке:

– Ты урока не выучил, но ты, наверное, творил?

– Творил, - отвечал севастопольский Маяковский.

– А ну, прочти всему классу. Да ты не стесняйся, Вадим, не стесняйся. Скромность - великая вещь, но чрезмерная скромность вредна. Читай же!

И Вадим, подвывая, читал.

Однажды на школьный вечер пришли к нам знатные гости (ох, любил Хабиасов знатных гостей!). Кроме местных начальников даже приезжие из Москвы. Вадим отличился. Какая-то важная гостья восторгалась им и обещала похлопотать, чтобы его приняли в литературный институт. Вадим совсем загордился.

Я однажды получил двойку. Михаил Давыдович пришел в класс озабоченный и страшно рассерженный. У него даже губы дергались:

– Ты мне портишь статистику. Может быть, ты заболел и не приготовил урока?

Отец учил меня: "Не лги и душой не криви". Я ответил:

– Я ничем не болел.

– Маргарита Петровна, - сказал директор учительнице, - придется пересмотреть его двойку.

– Но ведь он ответил на двойку, - вспыхнула наша учительница.

Хабиасов весь потемнел.

– Дети Героев должны быть на уровне!
– почти выкрикнул он. (Мы надолго запомнили эту фразу и часто со смехом ее повторяли.)

В тот же вечер я ничего не скрыл дома.

На другой день отец пошел объясняться с директором.

Хабиасова чуть инфаркт не хватил. До сих пор к нему приходили мамаши, папаши и требовали, чтобы их лентяям повысили балл. А теперь пришел мой отец убеждать, чтобы его сыну оставили двойку. Они крепко поссорились.

Отец объяснился с Вадимкой:

– Насколько я понимаю, и тебе заменяли пятерками тройки?

– А что?
– ответил нагло Вадимка.

– Как - "что?" - вспылил впервые в жизни отец.
– Безобразие!

– Ах, дядя Сережа, как же вы устарели, - снахалил Вадим.
– Это в ваше время не шли навстречу талантам.

– В наше время нас драли как Сидоровых коз! Ничего в этом хорошего не было! Но теперь, в ваше время, - подчеркнул он, - самое главное быть честным перед Родиной, перед близкими, перед твоим погибшим отцом, перед самим собой, наконец! Сегодня в школе душой покривил, завтра станешь обманывать комсомол, если тебе окажут честь, примут...

Вадим только плечами пожал.

– Что ж, дядя Сережа, - сказал он с нарочитой наивностью, - прикажете мне сдать пятерки и попросить заменить их на тройки? Как же я в институт поступлю?

– А ты уверен, что с таким, как у тебя багажом, сумеешь войти в литературу?

– Ах, дядя Сережа, Горький булки пек, Шаляпин обувь тачал.

– Ты убежден, что ты такой же талант, как они?

Самоуверен не в меру ты, братец...

Вадим достал из кармана газету. В газете было напечатано его стихотворение. Отец прочел.

– Своего ни на грош, Маяковскому подражаешь.

И не рано печататься в четырнадцать лет?

Вадим всем своим видом показывал: в самое время.

Еще бы! Михаил Давыдович уже повсюду носился с напечатанным стихотворением Вадимки. Он звонил: "В моей школе выпестован поэт, сын черноморца-героя". И добегался: в газете поместили статью "Кузница юных талантов". Выходило, что без Михаила Давыдовича не существовало бы поэзии.

К счастью для нас, почти все учителя здраво смотрели на жизнь. И школа не покалечила нас. Кроме пятерыхшестерых, в их числе и Вадимку. Самовлюбленность, уверенность в том, что можно выехать на заслугах герояотца, стремление поближе сойтись с власть имущими пробудил в душе Вадимки Михаил Давыдович Хабиасов.

В пятнадцать лет Вадим Гущин был принят в "лучших домах". Его приглашали, как некое юное чудо. Он читал стихи без малейшей застенчивости.

* * *

В школе произошло несчастье: обгорел Борька Савинов, и понадобилось отдать свою кожу, чтобы спасти ему жизнь. Почти весь класс вызвался, да и не только наш класс. Нашлось только несколько себялюбцев. Среди них оказался, к огорчению отца, наш Вадим.

– Всего ожидал от него, но такого не ждал!
– сказал отец горестно.
– И больше всех в этом я виноват!