Чтение онлайн

Госпожа Бюке ответила изменившимся голосом:

— Я беспокоюсь, я боюсь, не случилось ли что-нибудь с господином Жеро.

Между тем Бюке торопил с обедом.

— Софи, — кричал он служанке, — подавайте мясо, салат! Софи, подайте сыр, кофе!

Я заметил, что госпожа Бюке ничего не ела.

— Ну, — сказал ей муж, — иди одеваться. Иди же, а то мы из-за тебя пропустим первое действие. Пьеса Дюма это не то, что оперетки, из которых достаточно ухватить одну-две арии. Это ряд логически вытекающих друг из друга событий, в котором ничего нельзя пропустить. Иди же, милочка. А мне нужно только надеть сюртук.

Она встала и медленно, словно машинально, прошла в свою комнату.

Мы с ее мужем пили кофе, покуривая сигареты.

— Все-таки жаль, — сказал Поль, — что этот славный Жеро не пришел сегодня. Он бы с удовольствием посмотрел «Денизу». Но Адриенна-то! Видел, как она волнуется из-за его отсутствия? Сколько я ни объяснял ей, что у этого чудесного малого могут быть дела, о которых он нам не говорит, — почем я знаю, может быть, любовные дела, — она никак этого не может понять. Дай мне сигарету.

В то мгновение, когда я протянул ему портсигар, из соседней комнаты раздался протяжный крик ужаса, а вслед за ним шум от падения чего-то тяжелого и мягкого.

— Адриенна! — вскричал Бюке.

И бросился в спальню. Я за ним. Мы увидели, что Адриенна лежит на полу, смертельно бледная, с закатившимися глазами. Не было заметно никаких симптомов эпилепсии или чего-либо подобного. Пены на губах не было. Конечности лежали свободно, без судорожного напряжения. Пульс был неровный и короткий. Я помог мужу Адриенны усадить ее в кресло. Почти сразу же кровообращение восстановилось, и лицо, обычно матово-белое, порозовело.

— Вон там, — сказала она, показывая на зеркальный шкаф, — там я увидела его. Когда я застегивала корсаж, я увидела его в зеркале. Я обернулась, думая, что он стоит за мной. Но никого не было, тогда я поняла и упала.

Тем временем я смотрел, не ушиблась ли она как-нибудь при падении, но ничего не мог обнаружить. Бюке дал ей выпить мелиссовой воды с сахаром.

— Ну как, милая? — говорил он. — Тебе лучше? Что же ты там видела? Что ты говоришь?

Она опять побледнела.

— О, я увидела Марселя!

— Она видела Жеро! Странно! — воскликнул Бюке.

— Да, я видела его, — продолжала она серьезно. — Он смотрел на меня, не говоря ни слова, вот так.

И она сделала дико-растерянное лицо. Бюке вопросительно взглянул на меня.

— Не беспокойтесь, — ответил я, — это расстройство не серьезное; быть может, оно связано с состоянием желудка. Мы исследуем это в другое время. Сейчас не ст о ит этим заниматься. В больнице Шарите [218] я знал одну желудочную больную, которая видела кошек под всеми столами и стульями.

Через несколько минут, когда госпожа Бюке совсем оправилась, ее муж вынул часы и сказал:

— Если вы думаете, Лабуле, что театр ей не повредит, то пора ехать. Я пошлю Софи за экипажем.

Адриенна быстро надела шляпу:

— Поль! Поль! Доктор! Знаете что: заедем по дороге к Жеро. Я волнуюсь, не могу сказать, до чего волнуюсь.

— Ты с ума сошла! — вскричал Бюке. — Что может, по-твоему, случиться с Жеро? Вчера мы его видели, он был совершенно здоров.

Она бросила на меня умоляющий взгляд, горящий блеск которого проник мне в сердце.

— Лабуле, друг мой, заедемте к господину Жеро, сейчас же! Хорошо?

Я обещал ей. Она так просила меня! Поль ворчал, ему хотелось посмотреть первое действие! Я сказал ему:

— Заедем все же к Жеро, это небольшой крюк.

Экипаж ждал нас. Я крикнул кучеру:

— Луврская улица, пять! И поезжайте быстрей.

Жеро жил в доме № 5 по Луврской улице, недалеко от банка, в маленькой квартирке из трех комнат, битком набитых галстуками. Галстуки были роскошью этого славного малого. Едва экипаж остановился у его дома, как Бюке выскочил из него и, просунув голову в привратницкую, спросил:

— Как поживает господин Жеро?

Привратница ответила:

— Господин Жеро вернулся в пять часов, взял письма и больше не выходил. Если хотите зайти к нему, так это по главной лестнице, пятый этаж, направо.

Но Бюке уже кричал у дверцы экипажа:

— Жеро дома! Теперь ты видишь, милочка, что нелепо было беспокоиться. Кучер, во Французскую Комедию!

Тогда Адриенна стремительно высунулась из кареты:

— Поль, заклинаю тебя, поднимись к нему. Посмотри, что с ним, это необходимо.

— Подниматься на пятый этаж! — воскликнул он, пожимая плечами. — Адриенна, из-за тебя мы опоздаем в театр. Ну уж, когда женщина вобьет себе что-нибудь в голову…

Я остался один в экипаже с госпожой Бюке, глаза которой, устремленные на подъезд дома, горели в темноте. Наконец Поль вернулся.

— Честное слово, — сказал он, — я звонил три раза. Он не открыл. В конце концов, милая, у него, конечно, есть причины не желать, чтобы его беспокоили. У него, может быть, сидит женщина. Что тут удивительного?

Взгляд Адриенны принял такое трагическое выражение, что я сам почувствовал тревогу. А кроме того, когда я подумал хорошенько, мне показалось несколько странным, что Жеро, никогда не обедавший дома, сидел у себя с пяти часов вечера до половины восьмого.

— Подождите меня здесь, — сказал я супругам Бюке, — я поговорю с привратницей.

Эта женщина тоже удивлялась, почему Жеро не вышел пообедать, как обычно. Она убирала его квартиру в пятом этаже, поэтому у нее был ключ. Она сняла его с доски и предложила подняться вместе со мной. Когда мы оба дошли до площадки пятого этажа, она открыла дверь и позвала три или четыре раза из передней:

— Господин Жеро! Господин Жеро!

Никакого ответа, и полная темнота. У нас не было спичек.

— На ночном столике должен быть коробок спичек, — сказала привратница. Она дрожала, не в силах ступить ни шагу.

Я начал ощупью искать на столе и почувствовал, что пальцы мои попали во что-то липкое. «Я узнаю это, — подумал я, — это кровь».

Когда мы, наконец, зажгли свечу, то увидели, что Жеро лежит на кровати с раздробленной головой. Рука его свисала до самого ковра, куда упал револьвер. На столике лежало незапечатанное письмо, запачканное кровью. Оно было написано его рукой, адресовано господину и госпоже Бюке и начиналось так: «Дорогие друзья, вы были радостью и очарованием моей жизни». Он сообщал им затем о своем решении умереть, в сущности, не открывая причин.